Альманах – Крещатик № 95 (2022) (страница 29)
– Во всяком случае, самая прямая. Это была дорога для королевских экипажей.
Они шли и разговаривали, и дорога не казалась им длинной.
– Скажи, – спросил Давид, – а как ты оказалась в Толларпе?
– После первой больницы. Мне некуда было деться.
– А… твои… родители?
– Они остались в Финляндии. Я же «ребенок войны».
– Значит, ты тоже…
– Да, скоро будет 10 лет, как я попала в Швецию. Тоже в 39 году.
– Как и я.
– Да, только в декабре.
– Расскажи.
– Не сейчас. Это не очень интересно. И совсем не весело.
– Тебе нравилось в Толларпе?
– Сначала очень.
– Почему сначала?
– В 42-м году приехала новая группа финских детей. Я уже была как бы шведкой. По-фински помнила только простые слова. Дома вообще не очень много говорили, книжек у нас не было. Читать и думать по-настоящему я начала только в шведской школе. Но, с другой стороны, я тоже была финским ребенком, как и они. Я раньше попала в Швецию и уже освоилась. От меня ждали помощи, перевода, объяснений. А я не могла ничего объяснить по-фински, мне не хватало слов, я неправильно склоняла те слова, что помнила. В финском не как в шведском, где все одинаково, слова постоянно меняют окончания.
– Как в русском.
– Ты знаешь русский?
– Немного. Эти новые дети тебя обижали?
– Они смеялись надо мной. Говорили, что я не шведка и не финка, а неизвестно кто. Поэтому, когда я через год заболела скарлатиной и опять попала в больницу, я радовалась. И потом я встретила сестру Чештин.
– Тебе повезло с сестрой Чештин.
– Да. Но я и правда неизвестно кто. Потеряшка. Я потеряла родной язык, страну, семью. Я не чувствую себя шведкой, но и финкой уже не буду.
– Ты не неизвестно кто. Ты – Айна. Знаешь, что значит твое имя?
– Айна? Обычное финское имя.
– Финское имя, да. Айна – значит единственная. Ты такая одна.
– Да? Я не одна зовусь Айной.
– Я других не знаю.
– А что значит Давид?
– Давид – значит любимый.
– Откуда ты это взял?
– Из словаря. Есть словарь разных имен.
– Интересно.
Улица пошла вверх, Айна с Давидом прошли мимо желтого здания с красивым цокольным этажом, над окнами-витринами было написано: «Кафе и обеденный зал», «Куба-импорт, кофе, консервы».
– В этом доме жил Август Стриндберг, – сказал Давид, оборачиваясь назад. – В башне. А это парк «Тегнерлунден», тут ему памятник.
Айна обернулась и подняла голову, – когда идешь и смотришь вперед, башню не видно. Сейчас она мерцала окнами на фоне темного неба.
Они подошли к скверу, в середине которого стоял большой памятник: могучий обнаженный мужчина сидел на огромном камне в странной неестественной позе.
– Это Стриндберг? – удивилась Айна.
– Да, Стриндберг в образе Прометея.
– Того, что дал людям огонь?
– Да, здесь он уже прикован к скале, и орел прилетает клевать ему печень.
– А, вот почему он так странно сидит.
Они обошли монумент, и с другой стороны парка спустились вниз.
– А тебе было хорошо в Толларпе? – спросила Айна.
– Ужасно было, – ответил Давид. – Я тогда наконец понял, что все изменилось необратимо.
– Почему?
– Ну, представь, я был единственный ребенок в очень обеспеченной семье, папа музыкант в театральном оркестре, мама певица. Дедушка и бабушка. У дедушки были магазины модной одежды: мужской и женской, её привозили из Парижа, вся Вена там одевалась. У меня была своя комната, куча игрушек. Театры, музыка, языки. У нас была домработница. На столе всегда белая скатерть, салфетки с кружевами, приборы серебряные, минимум три, бокалы хрустальные. А тут куча детей, общая спальня с другими мальчиками. Голые деревянные столы в столовой, разномастные ножи и вилки. Надо самим все делать: убирать, мыть посуду, когда дежурные.
– А когда ты скитался с папой, до отъезда?
– Мне тогда казалось, что это временно, что все будет, как раньше. Папа говорил, что в Швеции меня возьмут в хорошую семью, и я буду как приемный сын, пока они с мамой не приедут… И я так себе и представлял, хотел так думать, что все неприятности кончатся, и начнется нормальная жизнь.
Знаешь, я только в Толларпе первый раз открыл чемодан, его папа собирал, я не очень следил. Там среди рубашек лежало столовое серебро, каждая ложка завернута в кружевную салфетку. Я сидел как дурак, смотрел на них, и не мог понять, что с ними делать в детском доме. Их же могли отнять, нас обыскивали перед паромом. Не знаю, зачем он мне их положил. Может быть, чтобы я отдал их в семью, которая меня примет. Так воспитательница сказала.
– Как странно…
– Что странно?
– У нас с тобой все как в зеркале перевернуто. Если сравнить твою жизнь и мою, —
Айна увидела часы на здании больницы и заторопилась, было уже почти семь.
– Побежали через парк, – предложил Давид.
И снова они, взявшись за руки и смеясь, бежали вместе. По темным аллеям, мимо голых уже деревьев и пустых скамеек.
– До четверга? – спросил Давид, когда они остановились отдышаться.
– Нет. У меня в субботу экзамен, четверг единственный вечер, когда я свободна и могу позаниматься.
– Что же мне делать?
– А в субботу после экзамена… Нет, ты работаешь. Знаешь, что? Инга зовет в субботу на танцы. Пошли с нами!
– Куда?
– Не знаю еще. Мы обычно ходим в «Свеахов» на Свеавеген.
– Тогда я предложу в «Корсу», это тоже на Свеавеген, возле библиотеки. Знаешь, где городская библиотека? Под горой с обсерваторией, где мы гуляли.
– Да, я знаю. В семь?
– В семь у «Корсу».
– До свиданья, серый волк, – сказала Айна. – Дальше я пойду сама. На той улице живет