Альманах – Крещатик № 95 (2022) (страница 26)
После разговора с Айной об отце Давид долго не мог прийти в себя. Свою собственную историю он не то чтобы обсуждал с кем-то, но среди тех, с кем он общался, были ребята, пережившие Хрустальную ночь и последующие, а многие и предыдущие погромы. Они никогда не говорили об этом, но так или иначе это знание всегда было с ними. Папину же историю он никогда никому не рассказывал. Да и сам узнал в те последние полгода, когда они вместе перебирались с квартиры на квартиру, скрываясь от нацистов. Теперь он понимал, что это был своеобразный способ утешения: единственное, что мог тогда сделать папа, чтобы как-то отвлечь его от страшной действительности, в которой они оказались, это показать не менее страшную картину Кишиневского погрома. Только погром закончился через два дня, а нацизм правил более 10 лет, да и сейчас жив.
Папа рассказывал, что в тот день его отец со старшей сестрой и клезмерским ансамблем были в отъезде, играли где-то на свадьбе. Когда прибежал сосед и крикнул, что идет погром, мама дала маленькому папе, мешок с самым необходимым, который у нее всегда был собран на всякий случай, и велела бежать через заднюю дверь. Он еще захватил из ящика буфета дедово столовое серебро, но, когда по дороге запихивал его в мешок, обронил одну ложку. Он подобрал ее, когда, спрятав мешок в огороде, вернулся помочь маме. Так и вошел в дом с ложкой в руке. Мама заворачивала Давидку в одеяльце, а погромщики уже били окна и ломились в дверь.
Один из них решил, что в свертке спрятаны ценности, и попытался выхватить его у мамы из рук. Сверток с малышом развернулся, Давидка выпал и стукнулся головкой. Маленький папа вмазал бандиту ложкой по лбу. Погромщик выдернул ложку так, что вывихнул папе плечо. Другие бандиты начали вытаскивать всё из шкафов, и женщина с детьми стала им не интересна. Мама подхватила орущего малыша, и они убежали огородами, забрав спрятанный мешок. Но пока добрались до еврейской больницы, Давидка уже перестал кричать и ночью умер, у него было кровоизлияние внутри, как сказал врач. А папина мама умерла от горя, она все время болела и считала, что виновата в смерти сына.
Погромы в России были и раньше и после. Но Кишиневский погром стал известен во всем мире. Потому что жертвы погрома впервые были сфотографированы и фотографии появились в мировых газетах. Правительство было вынужденно принять меры, почти 300 человек пошли под суд, многих отправили в тюрьму или на каторгу.
Папа остался тогда с отцом и сестрой. А он, Давид, остался в 1938-м только с папой. Первая весточка от мамы пришла через две месяца. Она была в Германии, в женском лагере Лихтенбург. Дед вернулся через месяц из Дахау, это стоило ему всех сбережений и магазинов. Квартиру его уже заняли, и даже семейные фотографии он не смог найти. Он постарел на сто лет и умер очень быстро, хотя папа и Давид заботились о нем как могли. Папа сразу после аншлюса забрал все свои сбережения из банка и велел маме собрать и спрятать все украшения. Он знал, что такое погром, знал, как люди теряют рассудок от вседозволенности, зависти и жадности. Он говорил, что это страшнее опиума, когда люди становятся стаей зверей и упиваются чужой бедой, как крепким вином. Благодаря папе у них первое время были деньги, они могли заплатить тем, кто давал им жилье, могли бы, наверное, даже купить визы и билеты. Папа надеялся вызволить маму, ходил ко всяким важным людям, но никакие деньги не помогли. Тогда он стал искать возможность вывезти Давида.
Уже подъезжая к школе, Давид увидел, что что-то не так. Фонари на улице не горели – похоже, весь квартал был без света. Не было света и в школе, все классы распустили.
Только огоньки курящих светились во мраке. Давид не курил, папа говорил, что духовикам курить нельзя, курение вредит дыханию. Хорошо, что у него на велосипеде был динамо-фонарь, а то как бы он смог увидеть Айну? Она растерянно озиралась, но не ушла, значит ждала его.
Давид обрадовался, подкатил к ней, надел шапку на багажник.
– Прошу в карету.
– Привет Давид. А куда мы поедем?
– Гулять! У нас три часа подаренного времени! Вместо уроков – законный прогул!
Айна уселась позади него, и он помчал по Кунгстенсгатан. Но когда он остановился перед широким проспектом, она спрыгнула с велосипеда.
– Так не годится. Ты вертишь педали, а я сижу и мерзну. Лучше пройти ногами, пока они не заледенели.
Давид посмотрел на маленькую съёжившуюся фигурку. Как же он сам не додумался, ведь уже действительно холодно.
– Извини, я не подумал. Пойдем.
Они перешли через дорогу и прошли вперед. Дальше Кунгстенсгатан превращалась в лестницу, а перед ней, с задней стороны Высшей торговой школы, стояли углом два покосившихся деревянных одноэтажных домика.
– Ой, – удивилась Айна, – я таких в городе даже не видела. Как они уцелели? В них живут?
В одном домике горели окна.
– Я сам в таком живу.
Давид поставил велосипед за поленницу.
– Пошли, – он показал на лестницу.
Они поднялись наверх и свернули направо.
– Куда мы идем? – спросила Айна. – Я здесь, наверху, никогда не была.
– Согрелась? Сейчас увидишь. Этот парк называется Обсерваторие-лунден. Не бойся, давай руку.
Айну протянула руку, Давид взял ее и почувствовал, как сразу вспотела ладонь. Они вошли в темную аллею и почти на ощупь поднялись на холм. Здесь было светлее, стояла пара фонарей, освещая странное здание с полукруглым выступом, напоминающим алтарную часть в церкви. Завершалась здание металлическим барабаном с балкончиком по кругу.
– Это бывшая обсерватория, – объяснил Давид Айне. – Одна из самых старых в Европе. Здесь стоит телескоп, и в него видно звезды.
– Почему бывшая? Уже не смотрят?
– Студенты смотрят, наверное. Сама обсерватория переехала в новое здание, а это отдали физическому факультету.
– Откуда ты все знаешь?
– Читал. Смотри, – он показал вниз.
Там темнели крыши и сияли огни проспекта. Они пошли вниз и услышали голоса, на дорожку вышли двое мужчин, у каждого в руке был фонарь-лампион со свечкой внутри.
– Кентавр! – Айна остановилась заворожённая, когда из мрака вдруг вынырнула скульптура кентавра, освещенная лампионами. Встав на дыбы, он выгибал руками древко лука.
– Все-таки не понятно, – сказал один из «фонарщиков», – почему Художественный совет так протестовал против этой скульптуры?
– Во-первых, скульптор – женщина. Это раздражает, – ответил его спутник. – Во-вторых, если ты помнишь их формулировку: кентавр – существо, чуждое скандинавской мифологии. Грубо говоря: нечего в нашем городе ставить статую чужеродной твари.
– Позор, – возмутился первый, – что мы до сих пор не изжили этот псевдопатриотизм.
– Ну, мой дорогой, до этого нам еще скакать – не доскакать. Пока наша очаровательная Альва Мюрдаль призывает заботиться о генофонде нации, все, что не отвечает шведским стандартам, будет восприниматься в штыки.
Мужчины прошли дальше, а Айна стояла, задумчиво глядя им вслед.
– Как странно они говорили.
– Что странного? – спросил Давид.
– Чужеродная тварь. И про Мюрдаль тоже.
– Ты газеты не читаешь?
– Нет, только если в школе надо. Лучше книжку…
– А новости откуда узнаёшь?
– У меня радио есть. Там и новости, и музыка, и радиотеатр. У меня и времени нет на газеты. Три вечера школа…
– А когда нет занятий?
– Уроки делаю. Перешиваю, что надо. Иногда в кино хожу.
– А давай встретимся в день, когда занятий нет – предложил Давид. – Можно завтра. Я к шести уже свободен.
– Тогда лучше давай в четверг в шесть. А где?
– Где скажешь.
– На Нюбруплан, у часов.
– Побежали?
И, взявшись за руки, они побежали вниз с холма.
Давид уже стоял возле часов и читал газету. Было сыро, даже не дождь, а какая-то морось, окружавшая со всех сторон.
– Привет, Давид, – окликнула его Айна. Газета была не шведская, что ее удивило.
– О, привет, Айна, – обрадовался Давид. – Пойдем куда-нибудь в кафе?
– Я хочу съездить в одно место.
– Не промокнем?
– Нет, мы поедем на трамвае. Ты не против?
– Куда скажешь.
Народу в трамвае было много, но им повезло сесть рядом.
– Что это у тебя за газета? Иностранная?
– Да, австрийская.
– Она на немецком языке?