Альманах колокол – У Никитских ворот. Литературно-художественный альманах №2(2) 2017 г. (страница 84)
– Мэк, морэ! Пусть, брат! – отвечал он. – Я им, Лотяну и Доге, сразу сказал: – Красиво звучит, ну и слава богу!
Однажды у Толи Шамардина, который работал с нами, пел русские песни и романсы, украли с его личной машины колеса. Вызвали милицию. Капитан вскипел:
– У коллектива Жемчужного колеса красть?! Посажу мерзавцев!
Провел следствие, нашел воришек. Колеса вернули, и капитан вечером, после концерта, пришел к Жемчужному с коньяком. Сообразили мы с Николаем Михайловичем кое-какую снедь, выпили по рюмке, закусили, Жемчужный взял свою знаменитую «краснощековку» и запел: «Кай, кай, э бахт?!» («Где, где, счастье?!»)
Это очень сильная песня – «Дрома!» – «Дороги!»
Есть песни, та же «Хозяйка», которые никто не мог спеть, как он! Песни драматические, трагические даже – эта мощь была под силу только ему.
Капитан слушал страстную песню о дорогах счастья, все проникаясь и проникаясь ею, чуть хрипловатый голос Жемчужного набрал серебро и звучал все сильней, все трагичнее, – и капитан вдруг вскричал: «Да что ж ты мне душу рвешь, Коленька?!» – вскочил, губы трясутся, в глазах слезы… У меня у самого комок в горле… Жемчужный оборвал песню, утишил гитару, уйдя на переборы, и капитан, от волнения перейдя на «ты», воскликнул потрясенно: «Ты чудо! Таких, как ты, нету более!»
Он был прав, этот капитан: таких, как Жемчужный, в двадцатом веке более не было! Талантливейшее, магнетическое племя цыгане, немало знаменитых имен подарило оно миру, чаруя своим искусством, но и в этом славном ряду имя Николая Жемчужного светит ярче многих и многих. Он был самородок, был чудо!
Н. К. Крупская углядела его, мальчугана, в таборе под Воронежем и тут же определила в интернат для талантов. Судьба!
А надо сказать, что цыганских племен множество: и ловари (денежные), и котляре (лудильщики), и влахи, и кэлдэрари, и чухна (финские цыгане), и русско рома, и украинско рома, и сибирско рома, и сэрвы (украинские городские цыгане).
Н.А. Сличенко, – кстати, родственник Жемчужного, – харьковский сэрво, а сам Николай Михайлович – воронежский сэрво!
В Греции, в Солониках, на гастролях, увидели на улице – ну, явно цыгане! Вперились мы друг в друга, как магнитом потянуло навстречу, сошлись на середине улицы. «Рома? – «Рома!» – «А савэ рома? (Какие цыгане?)» – «Сэрво!» – «Сэрво?!» Ну, пошла беседа, слово в слово понимали друг друга! А в греческой Александрии встретили других цыган. «Рома?» – «Рома!» – «А савэ рома?» – Не понимают! «Савэ рома?» – спрашиваем еще раз. Пожимают плечами. Потом сообразили: – «Спанья!» – «Испанские!» Но дальше ни мы по их, ни они по нашему! Так и расстались. Помахали друг другу ручками, и укатили они на машине шикарной!
А по-испански у нас танцевала Рая Вингилевская – потрясающее фламенко! Собственно, фламенко – это не испанский танец, а танец испанских цыган! Махмуд Эсамбаев как-то на нашем концерте был, так Рае после танца бросился руки целовать, потрясен был! И в самом деле, чудо – только ноги да кастаньеты выстукивают, но как выстукивают – заслушаешься! Десять минут такой дроби – и шквал аплодисментов, овация!
Звонит мне однажды Жемчужный: «Морэ, что делаешь?» – «Да ничего!» – «Тогда собирайся, я жду тебя через час у входа в «Сокольники», пойдем на концерт, там будут Петя Деметр, Таня Филимонова. Посмотрим, морэ, послушаем, побеседуем!»
Встретились. Поговорили с артистами. Посмотрели концерт. Выбираемся из зала – и вдруг Жемчужный встретил двух женщин – пожилых, но моложавых. Оказывается, давние знакомые, сестры Петра Степановича Деметра, главы знаменитого цыганского рода Деметров. Приехали с ними домой к Жемчужному – там никого, все на курорте. Достал Жемчужный из холодильника коньячку, лимончик, икорку, взял в руки гитару – и они запели втроем, Жемчужный и сестры Деметр! Так вот как, оказывается, пели в начале двадцатого века, а то и в девятнадцатом! Столько души в этом пении, столько чувства – негромкого, целомудренного – дух захватывает! Пели они дивно, сладчайше, а потом женщины заплясали, да как! Я ничего подобного не видывал прежде – ни па таких, ни такой легкости ног, – все было очарование! И Жемчужный был совсем иной, незнакомый мне, – тоже из девятнадцатого века! Огромная культура была в этом искусстве! Сегодня этого уж не встретить!
Жемчужный никогда не говорил коллективу: «Надо, чавалы! Надо выдать!» Всегда сам работал с полной отдачей, и это подтягивало всех без слов! Только однажды, в Североморске, нарушил это правило. Там перед нами «провалился» известный народный артист, и администратор Мурманской филармонии умоляла меня отработать так, чтоб «спасти площадку!» Я глянул в глазок на занавесе: зал битком, первые ряды сплошь адмиралы! Подошел к Жемчужному, сказал о ситуации. А все наши уже полукругом на сцене, мне – после третьего звонка – пора выходить на занавес, начинать концерт.
– Ромалэ! – обратился Жемчужный к артистам. – Пошунэньте! (Послушайте!) Я вам никогда ничего не говорю. Только сегодня скажу: надо мозги отбить! Понятно?
– Понятно!
– Традас! (Поехали!)
И я вышел к зрителям.
Успех был ошеломительный! В антракте адмиралы с коньяком и своими женами – в панбархате и бриллиантах – устремились к нам за кулисы и очень удивились, когда мы попросили их: «Только не сейчас, друзья, – после концерта!»
А в Минске Жемчужный на сцене раздухарился, кричит брату своему, Александру, танцору:
– Давай, давай, романэс, по-воронежски!
Ну, тот шутник не приведи Бог:
– По-воронежски? Это как?
Упал на пол лицом вниз, на руки опирается, а ногами такое выделывает! «Так, что ли?!» Тут мы и покатились все, и зал весь хохочет, и Жемчужный тоже смеется, но все подзадоривает:
– По-воронежски! По-воронежски!
А в Нижнем Новгороде в свой сольный выход Жемчужный запел вдруг: «Палсо́, палсо́? – Зачем, зачем?» – песня называлась «Мой мальчик» – это песня о сыне. Я наблюдал за сценой в приоткрытую дверь из фойе, и стал свидетелем, как пожилые супруги, чтоб не разрыдаться в зале, выскакивали в фойе и тут уж давали волю слезам – видно, и у них болело сердце за своих детушек! Или из-за них! Почуяв неладное, я вернулся на сцену, дождался, когда Жемчужный ушел за кулисы, и пока в зале бушевали аплодисменты, обнял его за плечи – у него в глазах слезы, спросил: «Что с тобой?» Он только махнул рукой: «Гога!» – и опять вышел на сцену. Гога, сын! – это была вечная боль и забота, он любил его страстно и отчаянно переживал его неудачи, а уж как радовался победам его! Надо знать, что для цыгана сын! Это больше, чем жизнь! Это все на свете! А при страсти, при глубине чувств Жемчужного! Он был скала, глыба, но и глыба иногда плакала!
В 2008 году вышла моя книга «Романы бахт» (издательство «Книжный сад», редактор Ю. Кувалдин). Кое что из этой книги я сейчас вспомнил.
«Романы́ бахт» – по-сэрвицки означает «цыганское счастье». Ну а это мое эссе, пожалуй, можно назвать «Романо́́ ди́ло» – «Цыганское дело». Цыгане – выходцы из Индии. И само слово «рома» означает «каста певцов и музыкантов». Так что, действительно, петь, танцевать, музицировать – романо́ ди́ло.
– Ах, дорогой ты мой! – Жемчужный с первых же дней нашей совместной работы отнесся ко мне как к своему, откровенничал: – Был до тебя у меня директором Боря Куранов! И вот попали мы с ним однажды! Лето, июль, а деваться некуда! Куда ни звонит – всюду занято, гастролеров полно! Что делать? А в отпуск нельзя коллектив отправить, ты же знаешь, разбегутся, не соберешь потом: рома – вольники! Вспомнил я о своем родном Воронеже.
– А туда звонил? – спрашиваю.
– Нет, не звонил!
– Звони срочно!
Позвонили, а там никого! Лето, миллионный город – и ни одного гастролера! А у нас реклама была, госконцерт делал, на красном фоне золотыми буквами «Фольклоро́с романо́». И ни слова более!
Я директору воронежскому предлагаю:
– Бери нас на гарантию, не пожалеешь!
А он мужик битый, всю жизнь там директором:
– Нет, – говорит, – только на кассу!
На кассу риск громадный, ведь все траты наши, а что возьмем? И возьмем ли?
Стиснул я зубы:
– Ладно! – говорю. – Только потом не плачь!
А сам думаю: «Лето, мильонный город, людям деваться некуда! Не может быть, чтобы мы прогорели!»
Расклеили рекламу: «Только двадцать концертов “Фольклоро́с романо́”!» Растяжки по всему городу! Полное ощущение – импортный коллектив, загранка! Конечно, рискуем здорово, надо, чтоб концерты шли на «ура», чтоб восторг был! Иначе после первого же концерта билеты сдавать начнут!
Ну, пошла продажа! За один день – три концерта продали, три аншлага!
Тут директор воронежский врубился, что промашку дал!
– Давайте, – говорит, договор перепишем, – я согласен на гарантию!
– Нет! – говорю. – Слово сказано! Документы подписаны!
А тут первый концерт! Значит, открываем карты: цыгане на сцене! А вдруг не понравится?! Ну, мы такое выдали, так выложились – стон стоял! «Бис! Бис! Бис!» – орали как сумасшедшие!
Директор этот на колени упал, представляешь, до чего дошел человек – плачет:
– Давайте на гарантию!
– Нет, дорогой! – говорю. – Мы тебе предлагали, мы тогда счастливы были бы на гарантию, а ты нам даже паритет не предложил, чтоб пополам доходы и траты! А ты знаешь закон эстрады! В убыток сработаешь, сразу закроют коллектив! Это симфонистам да музлекторию хорошо, им в убыток можно работать, а эстраде смерть! А ты нас, эстрадников, да еще цыган, в черную дыру хотел бросить, думал, сгорим мы! Поздно слезы лить! Двадцать аншлагов наши!