Он, конечно, есть,
Если в нем есть ты.
Я снова нахожусь во власти света,
Во власти света, рифмы и тепла,
Как хорошо, как все же важно это –
Гореть душой, но не сгорать дотла…
На Воробьевых в одночасье опустело,
Театр съехал, и актеры разбрелись,
И межсезонья сморщенное тело
В моноспектакле под названьем «Наша жизнь».
Пожухло все, и ветер леденящий,
И растревожена вовсю Москва-река.
И пассажирский поезд, в небе мчащий,
Раскис и встал в свинцовых облаках…
Колышется солнце в тумане,
Туман дребезжит над лугами,
Луга защитились цветами
От ветра сухого дыханья.
Но скоро растает над далью,
Открыв горизонта рогалик,
Седой, чуть подкрашенный алью,
Которого вовсе не ждали.
Который явился бесцельно
Обнять озадаченный ельник,
Покрыть деревушку пастелью,
Как старый художник-отшельник.
Рисуются смутно пейзажи,
А он и не чувствует даже,
Что ветер, рассвет будоража,
Его скоро наспех размажет.
И будет все тихо в округе,
И как не бывало тумана…
Но кто же пространство остудит
От жаркого солнца дурмана?
Мне Крым запомнился на теле
Коричневой, морской прохладой.
Как миг, летели дни, недели,
А сердце было солнцу радо.
Шершавой бусинкой смотрели
Глаза напуганные чаек,
И уходил под волны берег
В вечернем аромате чая.
Поросшие кудрявым с плешью,
В лазури утопали горы.
В душе моей рождалась вечность,
Минуты превращая в годы.
Шероховатый приступ юга
В сосудах, жилах и душе
Возник из вин, подобно вьюге,
Пробившей лазы в шалаше.
И, заболев в тяжелой форме
Недугом крымским навсегда,
Стремлюсь лечиться летним штормом
И взглядом вечным в никуда.
Туда, где небо слилось с гладью,
Где прошлое пришло простыть,
Спустился с гор и бросил кладь я,
Чтоб камнем на песке застыть.
Поезд Киев – Плоешти, и дальше – Синая.
Чай скворчит, не допитый в стакане ночном.
Уезжаю от всех, от себя уезжаю,
Чтобы просто забыться, ослабнув плечом.
Мне с весенней хандрой распрощаться непросто –
Истомила, испила ранимую грудь.
И вот мчусь в Закарпатье – небрит и нечесан,
