Альманах колокол – Прометей № 4 (страница 51)
В свете сказанного очевидно, что личная боязливость к оказанному предпочтению «своих» перед «чужими» никакого отношения не имела, «моральным трусом» Пугачев точно не был, как и трусом вообще. Его отвага и доблесть неоднократно засвидетельствованы рядом независимых друг от друга источников. Да и судьба яицкого казака Д.С. Лысова, казненного по его приказу, доказывает, что когда это казалось необходимым, он мог не обращать внимания на недовольный ропот «свиты» и умел настоять на своем.
В заключение осталось констатировать, что казус Харловой крайне поучителен для презентации особенностей «ремесла историка», занимаясь которым очень сложно «добру и злу внимать равнодушно». Тем не менее, предлагаю не забывать, что историк не носит судейскую мантию. Его миссия заключается не в вынесении давно минувшему обвинительных вердиктов на основе гуманистических идеалов новейшей эпохи. Она состоит в стремлении проникнуться культурной семантикой изучаемого мира, понять взгляды и ценности тех людей, которые его населяли. Поэтому соглашусь с рекомендацией В.М. Соловьева по поводу того, что в изучении пугачевского бунта главная задача «видится вовсе не в нагнетании страстей и обильном сдабривании академического текста душераздирающими сценами, фактами, примерами, а в историческом осмыслении величайшего трагизма мятежа». В противном случае историк под влиянием эмоций, вступает на очень «скользкий лед» подмены познавательного процесса морализаторскими поучениями.
Вахитов Рустем Ринатович,
кандидат философских наук, доцент Башкирского государственного университета
«…Через хребты веков и через головы поэтов и правительств»
Революция и литература: век ХХ
К юбилею Владимира Маяковского
В июле нынешнего года юбилей Владимира Владимировича Маяковского – 130 лет со дня рождения.
Если бы мы жили в Советском Союзе, то уже начались бы громкие торжества – по телевизору показывали бы фильмы и передачи о «пролетарском трибуне», в Музее Маковского была бы конференция, в школах и ДК прошли бы собрания, где читали бы его стихи… Нынешняя власть и не подумала повернуть головы к этой дате. Наверное, и сам Владимир Маяковский был бы этому очень рад. Нелюбовь к себе со стороны власти, которая уничтожила социализм, демонстративно отвергает Ленина и Сталина, всячески восхваляет Колчака и Шкуро, поэт революции без сомнений воспринял бы как комплимент. Он ведь писал в одной из статей: «Если встанет из гроба прошлое – белые и реставрация – мой стих должны найти и уничтожить за полную для белых вредность».
Но мы, для кого советский социализм не «тупик», а, напротив, высший взлет истории нашей Родины, не можем не вспомнить В.В. Маяковского. Поэта, который всю свою творческую силу – а она у него была велика! – поставил на службу «атакующему классу», рабочим и крестьянам, поднявшимся на своих господ, скинувшим их прогнившее государство и впервые начавшим величайшее в мире строительство – социализма!
Владимир Маяковский. Фотопроба к утерянному фильму «Не для денег родившийся». 1918 г.
Для меня есть в этом и личный момент. Ведь именно через творчество Маяковского мне, некогда открылся огромный и полный чудес Континент Поэзии. Конечно, еще в детстве я слышал стихи Пушкина, конечно, я знал стихи Есенина и других русских поэтов, но, как-то не пристрастился к ним, не захватили их образы меня – мальчишку с рабочей окраины уральского города. Но однажды, когда мне было 14 лет, я раскрыл книгу стихов Маяковского, прочитал:
И тут же влюбился в его космическую ширь и образность, в его силу и пафос. Надо ли говорить, что тогда я начал слагать и свои первые стихи – (а кто из советских ребятишек не писал стихи? Тогда ведь мечтали стать поэтами, а не банкирами!) и они были «под Маяковского»….
Стихи я потом писать не стал, но любовь к Маяковскому осталась на всю жизнь. В юности, пришедшейся на перестройку, открывшую нам русский Серебряный век, я, конечно, больше ценил его ранние, футуристические вещи – «Владимир Маяковский», «Облако в штанах», «Флейта-позвоночник» (последнюю я столько раз перечитывал, что выучил наизусть!). С годами мои эстетические вкусы изменились, я стал ценить ясность и глубину классики, полюбил Пушкина. И у Маяковского (который, кстати, тоже прошел путь от футуристического отрицания Пушкина до благоговения перед ним) я полюбил его более зрелые и поздние вещи: «Люблю», «Про это», «Владимир Ильич Ленин», «Хорошо», «Во весь голос»…. Всякий классик (трибуну, правда, это определение не понравилось бы, но факт ест факт!) многогранен, и для каждого возраста у него – своя грань…
Про Маяковского обычно говорят: поэт революции. Это правда, но правда сама по себе мало что говорящая, почти бессодержательная. Мало ли кто принял Октябрьскую революцию! Маяковский и Брюсов, Есенин и Клюев, Блок и Устрялов, Махно и Брусилов… Их сотни! И каждый по своим причинам. Устрялов ее принял как патриот, увидевший в Ленине собирателя России, Махно – как анархист, увидевший в Ленине предтечу Коммунии, Блок – как мистик-христианин, для которого большевики – новые варвары, разрушающие старую культуру, Клюев – как сектант-народник, которому декреты Ленина напомнили строобрядческий «игуменский окрик»… У каждого была своя революция и свой резон отвергать «старый мир».
Почему же Маяковский встал на сторону большевиков? Неужели потому, что был футурист, ниспровергатель в области искусства, для которого, дескать, естественно и логично поддерживать и политическую революцию?
Думаю, что нет. Во-первых, самые проницательные из читателей раннего Маяковского, когда он еще щеголял в желтой «кофте фата», не признавали его футуристом. Художник Репин, восхитившийся свежестью восприятия нового поэта, говорил Чуковскому: «Да какой же он футурист? Он – реалист!» И, во-вторых, сам Ленин отказывался признавать сомнительный силлогизм «революционер в искусстве обязательно сторонник большевизма». Ленин не любил футуризма, считал его не социалистическим, а крикливо-анархистским искусством (а анархизм он определял как «вывернутую наизнанку буржуазность»). Михаил Лифшиц потом подвел под это суждение Ильича солидный философский базис и доказал неизбежность смычки классического, в глубине своей народного и реалистического искусства и социализма. По Лифшицу, Пушкин гораздо более антибуржуазен, чем футурист Бурлюк, который даром что эпатировал буржуа, рисуя на лбу аэроплан, а закончил жизнь в буржуазнейшем благополучии в Нью-Йорке и отказался в 1965 году от предложения принять советское гражданство!
Буржуазность в области культуры – это мещанство (как в классическом его виде – с канарейками и слониками, так и в превращенном – с аэропланом на лбу). А Маяковский больше всего в жизни ненавидел мещанство. Им двигала мощная энергия антимещанства (как Горьким, только тот веровал в «народушко бессмертный», а Маяковский – в пролетариат как в символ творческой мощи). Маяковский больше всего не терпел лицемерия и пошлости. Не терпел физически, до боли (а он был очень нежным и ранимым человеком, несмотря на огромный рост, монументальную внешность и бас!).
Бенедикт Сарнов написал про него: «Это очень несчастный человек. Бесконечно уязвимый, постоянно испытывающий жгучую боль… одинокий, страдающий. Главные чувства… – огромная жажда ласки, любви, простого человеческого сочувствия». Для Маяковского коммунизм был идеальным обществом, где нет одиночества, боли от обмана и предательства, фальши и пошлости. Где все честны друг с другом, все друг друга уважают, стараются понять, если любят или не любят кого-то – так и говорят! Он и писал об этом своем идеале:
А еще Маяковский был человек откровенно городской. Он вырос на улицах города (об этом хорошо написал в своих воспоминаниях Асеев!), он в своих стихах разговаривал с водосточными тубами и трамваями, он придумывал новый язык, чтоб дать его безъязыкой улице, городской толпе. Одиночество Маяковского – это одиночество в толпе большого города. Характерная для него смесь ранимости и внешнего, показного нахальства – это тоже свойство городского жителя, который, если нужно, умеет и локтями пробить себе дорогу в «подземке». Маяковский был восхищен индустриализмом, прогрессом, наукой. Он с его тончайшим эстетическим чувством, разумеется, понимал и ценил красоту природы, и даже чувствовал вину перед «багдадскими небесами», но все же природа для него – «вещь неусовершенствованная». Лирическое очарование русской деревни ему незнакомо, говоря языком Есенина, жеребенку он бы предпочел поезд…