Альманах колокол – Прометей № 3 (страница 47)
11 декабря на пристани «Захаров и Скрепинский» прошло очередное собрание рабочих. Им руководили Шпилев и Поспелов, которые сами распространяли социал-демократические листовки. Выступал Сарабьянов, объяснявший разницу между прямыми и двуступенчатымии выборами.
В субботу 18 декабря прошел массовый рабочий митинг на Заячьем острове. Вел его опять Шпилев. В толпе стояло трое переодевшихся рабочими полицейских. Они скрупулезно посчитали, что было роздано чуть больше сорока листовок, то есть с типографией у социал-демократов были какие-то перебои. Помимо рабочих, в митинге участвовали учащиеся гимназии и Реального училища. Сам Шпилев говорил только на профсоюзную тематику, рассказав о результатах переговоров. Политические акценты расставили Поспелов, Аствацатуров и Изабелла Казбинцева – жена врача и эсерка.[433] Казбинцева решила пройтись по социал-демократам. Он говорила, что эсдеки представляют только немногочисленный рабочий класс, а 100-миллионная крестьянская масса остается без внимания. С ней со свойственной молодости принципиальностью поспорил Сарабьянов. Он напомнил о бесконечных стачках, митингах, акциях и даже баррикадных боях, на которых людей поднимали социал-демократы. И спросил, где все это время были эсеры. Отвечать Казбинцевой было нечего.[434] В заключении митинга были предложены две резолюции – от РСДРП и ПСР. Абсолютное большинство собравшихся поддержали социал-демократов.[435]
Массовые декабрьские аресты
Еще 12 декабря Имперский Департамент полиции отправил руководителям российских губерний телеграммы о немедленной ликвидации социал-демократических организаций. Начальник Астраханского жандармского управления сообщил, что в разгар стачки делать это рискованно, а надо выждать время и арестовать потом и социал-демократов, и стачком. «Немедленная ликвидация, в которую, конечно, должен войти и стачечный комитет, и закулисные руководители его социал-демократы, может произвести нежелательное обострение», – писал Шейнман.[436]
14 декабря в гимназии и реальном училище прошли собрания учеников с целью отпраздновать 80-летнюю годовщину восстания декабристов. Через день такое же собрание прошло и в духовной семинарии. В реальном училище прошло голосование за забастовку, поддержанное 142 учащимися из 250-ти. По этому случаю руководство закрыло училище на месяц.[437]
Жандармы узнали, что в ночь на 24 декабря в доме Путикова на Белгородской улице[438] проходит общее собрание социал-демократов. Снаружи стояли двое вооруженных рабочих, но полиция без проблем их задержала, после чего поднялась наверх. Всем собравшимся, а их было более чем пятьдесят человек, было объявлено об аресте. Участники собрания потребовали соединить их по телефону с прокурором и категорически отказались куда-то идти. Дело было поздней ночью. Прокурор не спал, но от телефонного разговора отказался.
После долгого препирательства 56 арестованных согласились дойти до отделения полиции. Среди них было семь женщин. В отделении им объявили, что все могут идти по домам, но Маркарьянц будет задержан. Социалисты, к огорчению полиции, отказались покидать отделение. Они заявили, что останутся здесь до тех пор, пока их товарищ не будет отпущен. Прибыл начальник жандармерии Шейнман. Спор между ним и революционерами затянулся до трех часов ночи. Наконец, Маркарьянц дал честное слово прийти в полицию через день, и на этом все разошлись. Через день Маркарьянц приехал на квартиру к начальнику жандармерии Шейнману. С собой он захватил несколько книг, которые хотел почитать в тюрьме. Шейнман возражать не стал.[439]
Шейнман подписал приказ о проведении обысков сразу у полусотни астраханцев – активистов РСДРП. Показателен социальный состав этих людей. Больше половины из них относились к рабочим, восемь работали приказчиками, пять врачами и учителями и пять еще сами обучались в гимназии и реальном училище. Среди остальных отдельно отметим владельца гостиницы, золотых дел мастера и модистку.[440]
Сарабьянов решил скрыться. Он тоже был задержан ночью 24 декабря, при этом полицейские изъяли у Сарабьянова большой финский нож. Полагая, что опасность не миновала, Сарабьянов попросил временного убежища у своего крестного отца. Крестным отцом революционера был… лидер астраханских черносотенцев Тиханович-Савицкий. Тиханович-Савицкий не стал отказывать в укрытии, но нашел в кармане у Владимира, пока тот спал, револьвер, и отдал оружие матери.[441]
Вооруженный револьвером Шпилев тоже попробовал скрыться, но был обнаружен на квартире у знакомого. Оружие он применять не стал.
Ивана Иванова арестовывал пристав Верблюдов, специализировавшийся по политическим делам. Он описывал дальнейшие события так:
«Еще один», – сказал Верблюдов начальнику тюрьмы Шефферу. – Жид? – спросил Шеффер. – Нет, только с жидовской улицы, – проявил этнологические познания Верблюдов. «Жидовской» улицей у него числилась Католическая,[442] где действительно жило много евреев и даже располагалась синагога. Ну что, – повернулся Шеффер к Иванову, – жидовского царя надо? – Нет, – ответил начитанный Иванов, – мне и русский царь надоел.
Остаток дня Иванов провел в карцере. Он просидел в тюрьме полтора месяца.
Арестованные вели себя очень достойно. Непряхин сказал, что «на предложенные вопросы отвечать не будет».[443] Вагоновожатый Александр Осипов, входивший в боевую дружину, пояснил, что из дружины давно вышел, револьвер вернул, а найденное у него дома оружие – личное, для самообороны. Рабочий Дмитрий Лапшин рассказал, что найденные у него дома листовки увидел на улице, и, конечно же, конечно, готовился отнести их в полицию.
Никто ни на кого не донес. Никто ни в чем не признался.
Аресты вызвали возмущение в рабочей среде. На пристанях обсуждалась идея силой освободить арестованных социалистов, но дальше разговоров дело не пошло.[444]
Революционная Латвия: без права на забвение
ВРК и вооружённое восстание в январе 1919 года в Риге
Революционная борьба во время немецкой оккупации Риги в 1918 году
Первая мировая война пришла на территорию Латвии в 1915 году, когда немецкая армия оккупировала Курземе (Курляндская губерния). 3 сентября 1917 года были оккупирована Рига, а в феврале 1918 года – Видземе (Лифляндская губерния) и Латгалия (часть Витебской губернии).
С началом войны большая часть промышленности и трудящегося населения губерний были эвакуированы вглубь Российской империи. Всего беженцами стали, по разным данным, до 850 тысяч человек.[4]
Оставшиеся жители испытывали на себе все «прелести» оккупационной немецкой власти. Отсутствие работы, полуголодное существование. Временные работы в городах или батрачество на баронских землях частично оплачивались едой или низкой денежной оплатой.
Вот как Янис Мирамс описывает ситуацию на 1918 год: «После того, как большинство заводов было эвакуировано из Риги, когда немцы заняли Курземе и пошли вперед, часть рабочих пошла копать окопы. Хотя заработная плата была крайне низка, рабочие не могли умереть с голоду с куском хлеба, но, когда немцы заняли Ригу, отняли и этот последний источник средств к существованию. […]…промышленность в Латвии разрушена, фабричные рабочие рассеяны во все стороны, эвакуированы в Россию во время войны и большая часть рабочих недавно вывезена в Германию. Безработица высока по всей Латвии, а там, где еще есть работа – в лесу, на железной дороге и в траншее – рабочие подвергаются бесчеловечной эксплуатации и получают самую низкую заработную плату».[1]
В то же время Центральный комитет (ЦК) СДЛ, находящийся в подполье в Риге, реорганизует немногочисленные группы в подпольную организацию «Спартакс». На тот момент, по свидетельству Мирамса, в партии находилось около 800 членов. Начинается издание газет «Спартакс» и «Биедрис», распространение прокламаций и воззваний к трудящимся Риги и Латвии, а также к немецким солдатам. ЦК СДЛ, находившийся в Москве, издавал газету «Циня» («Cīņa») и нелегально переправлял за линию фронта в Ригу. Но затишье и перемирия на фронте позволяли это делать не часто.