Альманах колокол – Прометей № 1 (страница 41)
И далее на 11 страницах полковник Новицкий – для своего времени очень эффективный жандарм-служака, с возмущением описывал то, что происходило во взаимоотношениях киевской прокуратуры и его ведомства[141]. Он приводил множество фактов и прямо обвинял работников прокуратуры в затяжке следственных действий. На негативные характеристики следователей прокуратуры, работавших совместно с жандармами по политическим делам, обычно корректный в высказываниях Новицкий не скупился и отмечал, что «в деле Лешерн, Осинского, Вышнякова нет ни строки написанной кем-либо из Прокуроров, а есть только фамилии их под протоколами и, несмотря на это дело на днях окончится я ручаюсь за его полноту»[142].
Но даже в ведомственных распрях, нижеприведенное заявление Новицкого, оценивающее поведение киевского прокурора Данилевского, фактически звучало как признание капитуляции прокуратуры перед политическими преступниками: «Г-н Данилевский, отнюдь не помогающий своим присутствием делу; ибо видимо настолько робок что боится даже разговаривать с политическими арестантами и присутствовать при производстве им допросов»[143].
Приводились им и другие факты потачек органов киевской прокуратуры государственным преступникам, например: «Г-н Киевский прокурор разрешает свидания арестованных с родственниками в присутствии одного из Товарищей, согласно циркуляра Г-на Министра Юстиции; свидания эти по распоряжению местной администрации даются не иначе, как через решетку, в особом помещении, установленным раз и навсегда порядком, отымающим возможность производить передачу писем и записок. Г-н прокурор явился к Г-ну Киевскому губернатору с изъявлением претензии, что такой порядок невыносим, что его Товарищ, присутствующий, становится в неловкое положение и проч.»[144].
Власти всеми силами пытались ускорить ход следствия. Им было не до процессуальных тонкостей. На максимальном ускорении следствия видимо настаивал сам генерал-губернатор, очень обеспокоенный ситуацией и в городе, и вокруг тюремного замка. Поэтому работу следствия, как могли, форсировали. Стоит согласиться с мнением мемуариста, подтвержденного и рядом документов о том, что «разговоры по камерам о побеге, а также вероятно и переписка о побеге дошли до начальства и нагнали на него такую панику, что оно верило в возможность с нашей стороны улететь чуть ли не на «ковре-самолете». Эта паника передалась и высшему начальству, почему было постановлено прекратить дальнейшее дознание и передать дело прокурору для составления обвинительного акта и назначения суда»[145].
Шифрованную телеграмму в Третье отделение об окончании этих дел Новицкий отправил 20 марта 1879 г[146]. В результате, дознание по двум этим делам было окончено даже без установления всех подлинных фамилий арестованных. Так до самого конца следствия не были установлены фамилии Вышнякова. В том что он на самом деле И. Ф. Волошенко он признался сам 30 апреля[147], перед самым началом суда. Тоже самое сделал, С. И. Феохари, ранее проходящий на следствии, как «неизвестный малого роста»[148]. Г. Иванченко, числившийся как «неизвестный раненный в голову» и В. Свириденко, известный по документам как «Антонов»[149], так и не открыли своих имен. Таким образом, получается, что из 17 человек, подследственных по двум этим процессам, не открытых при окончании дознания оказалось четверо – фактически каждый четвертый. Такого в истории политических процессов ранее никогда не случалось.
Из результатов дознания по этим дела, особенно по делу «о вооруженном сопротивлении 11-го февраля» видно, что оно было проведено весьма поверхностно. «Обвинения, составленные на скорую руку, без достаточного знакомства с делом, бросались в глаза своей бездоказательностью и с юридической точки зрения не выдерживали критики», – вспоминал В. К. Дебагорий-Мокриевич[150].
На это указывал при знакомстве с ним и киевский военный прокурор полковник В. С. Стрельников. Он лично выразил Новицкому «свой взгляд на неполноту проведенного следствия под наблюдением Киевской прокуратуры» и сказал, что если бы он не был ознакомлен с делом лично Новицким и с дознаниями проведенными в вверенном ему управлении, а также с политической и административной перепиской, то «не уяснил бы себе важности дела ибо так поверхностны следственные действия»[151].
Обстановка еще более накалилась уже по окончании следствия, когда 2 апреля 1879 г. в Санкт-Петербурге произошло покушение А. К. Соловьева на Александра II. Следствием этого покушения стало принятие указа императора от 5 апреля 1879 г. Согласно этому указу, в стране создавалось 6 временных генерал-губернаторств во главе с генерал-губернаторами, наделенными чрезвычайными полномочиями в области карательной политики. Эти полномочия включали: а) высылку в административном порядке всех лиц, чье дальнейшее проживание в данном генерал-губернаторстве могло «считаться вредным для общественного порядка», б) заключение в тюрьму людей, невзирая на их положение и звание, в) полное запрещение или временное закрытие газет и журналов, г) принятие всех мер, какие они сочтут нужными для «поддержания спокойствия и порядка» на территории генерал-губернаторства[152]
Кроме того, указ давал право генерал-губернаторам предавать военному суду, «когда они признают это необходимым», обвиняемых в любом государственном преступлении[153]. То есть в их руках концентрировалась практически неподконтрольная судебная власть. В числе 6 военных округов, созданных по указу от 5 апреля 1879 г., оказался и Киев, где роль все могущественного сатрапа царь доверил исполнять генерал-адъютанту М. И. Черткову. В результате «дело 2 апреля» и последовавший за ним указ от 5 апреля самым непосредственным образом сказались на дальнейшей судьбе всех арестованных в Киеве в январе-феврале 1879 г. В соответствии с этим указам все они подлежали военному суду.
Предание военному суду означало неминуемые смертные приговоры, о чем свидетельствует и жандармская переписка. Из нее явствует, что основными кандидатами на смертную казнь выступали: «Сотов – Зубржицкий по Житомирскому делу о попытке ограбления почты (он был арестован 11 декабря 1878 г. в Житомире и при аресте оказал вооруженное сопротивление – О.М.), обвинявшиеся в вооруженном сопротивлении Антонов (Свириденко), Брандтнер, Стеблин-Каменский и «неизвестный раненный в голову (Г. Иванченко – О.М.)», а сверх того «обвиняемые в вооруженном сопротивлении Лешерн и Осинский /Бойков/»[154].
Стоит отметить, что сам указ 5 апреля, далеко уходящий от идей судебной реформы, по замыслу властей должен был иметь устрашающее значение для революционных крамольников. Подразумевалось, что также «брутально», в смысле вынесения приговоров, должны себя вести и назначенные военные генерал-губернаторы. Именно в таком тренде действовал и Чертков. В назидание оставшимся на свободе революционерам и им сочувствующим Киев решено было превратить в арену показательных казней.
Планировалось даже назначение суда по делу об ограблении почты не в Житомире, а в Киеве. Предполагалось это сделать исходя из возможного смертного приговора Я. Зубржицкому, который целесообразнее было бы привести в исполнение в Киеве, руководствуясь тем, что «население г. Житомира не требует очевидных репрессивных мер тех, кои являются необходимыми в г. Киеве – месте кровавых, не раз уже бывших, действий со стороны злоумышленников-революционеров, избравших этот город гнездом своего притона»[155].
Исходя из подобного расклада, Чертков высказывал пожелание о том, чтобы «все дела о вооруженном сопротивлении, возникшие в районе Киевского военного округа и подлежащие разбирательству Киевского военно-окружного суда были одновременно рассмотрены в г. Киеве военным судом»[156]. Киевские власти считали, что «смертные приговоры в г. Киеве, могут быть приведены в один раз, но не в отдельности каждый, что может невыгодно и неблагоприятно отразиться на впечатлении населения города, которое придется при разделении дел утомлять последовательно приводимыми смертными приговорами в исполнение»[157].
Однако, в силу соображений безопасности, власти все же не рискнули собрать арестованных по всем дела вместе. Было найдено соломоново решение: Процесс по «делу Осинского» и по делу о «вооруженном сопротивлении 11-го февраля» проводить сразу же друг за другом, чтобы в случае вынесения смертных приговоров, казнь осуществить одновременно. Процесс по делу «кружка Басова» (кружок союзный ИК РСРП – О.М.) по которому судился Зубржицкий[158] состоялся в Киеве позднее, с 7 по 14 июля[159]. Дело в том, что 24 апреля 1879 г. в Житомире произошло задержание лиц, готовивших ограбление почты. Среди них были: Корнелий Багряновский, Севастьян Строганов и Степан Чуйков[160] и таким образом, в деле Зубржицкого открывались новые обстоятельства.
Аресты и будушие политические процессы породили в городе массу слухов, в том числе и таких, которые еще больше пугали власти. Несмотря на видимые достижения в борьбе с киевским революционным сообществом, те же жандармы чувствовали себя в городе очень неуютно. Это ощущение опасности хорошо ощущается в одном из докладов Новицкого от 17 марта 1879.