Альманах колокол – Прометей № 1 (страница 33)
Утром 5 марта 1936 г. дом был оцеплен. С десяток полицейских вломились в комнату, держа наготове оружие. Каждый знал смысл приказа стрелять «при малейшей попытке к сопротивлению», рассчитывал на большую денежную премию, обещанную тому, кто «обезвредит» Престеса. Но цель заслонила от них незнакомая молодая женщина: «Не стреляйте! Он без оружия!» Она не молила о пощаде, а требовала: «Арестуйте вместе с ним и меня!» Внешность и акцент подсказали: иностранка, скорее всего немка. Выученики гестаповцев не посмели без прямого приказа стрелять в их соотечественницу. Пытались оттащить ее от Престеса, втолкнуть арестованных в разные машины, чтобы убить «при попытке к бегству». Но Ольга, тренированная и сильная, сопротивлялась, привлекая внимание соседей и прохожих. Пришлось везти арестованных вместе. Жертвуя собой, Ольга не дала фашистам уничтожить Престеса и повязать бразильских правителей его кровью.
В тюрьме их разлучили. Ольгу долго допрашивала целая команда высокопоставленных чиновников. Потом было еще много допросов. В деле записали: «Обладает большой выдержкой и хладнокровием. Не поддается запугиванию, не приходит в замешательство, отвечает продуманно. Производит впечатление человека, привыкшего к полицейским допросам». Она не давала никаких показаний, требовала разрешить ей написать Престесу и перевести из одиночки в общую камеру. Через месяц, когда в Бразилию приехала британская делегация, полиции пришлось выполнить оба требования. В первом письме Ольга сообщила мужу, что ждет ребенка.
Фото из следственного дела Ольги Бенарио-Престес
В общей камере она встретила товарищей: искалеченную пытками Эльзу Эверт, отважную Кармен де Гиольди, других коммунисток. Далекие от политики женщины, арестованные за принадлежность мужей к НОА, в письмах на волю просили присылать продукты для Ольги, вещи для ее ребенка. Один из арестованных летчиков нарисовал силуэты самолетов бразильских ВВС, а Кармен вышила их на белье для младенца. Ольга училась говорить по-португальски, разучивала бразильские песни, рассказывала о Стране Советов. Ее выбрали в коллегию заключенных – защищать права, организовывать голодовки и протесты, распределять передачи. Двор, где разрешалось находиться до семи вечера, прозвали «Красная площадь»: там проходили собрания, ликбез, лекции. Теорию марксизма и философию вела Ольга. Из пустых катушек соорудили систему блоков между камерами для передачи записок и посылок. После ужина включали «радио»: пели Интернационал, «Бандьеру Россу» и гимн НОА, рассказывали новости, высмеивали врагов.
На очной ставке с Мирандой Ольга заявила, что видит его впервые, и отказалась подписать протокол. Генсек КПБ без колебаний сказал, что «эта немка» всегда участвовала в заседаниях руководства партии, и напомнил, что более полные сведения о ней можно найти в его предыдущих показаниях. У посольства Бразилии в Берлине были тесные связи с гестапо и абвером, и вскоре на стол министра лег меморандум посла: «По предоставленным мне данным, женщина, называемая в нашей прессе женой Престеса, является опытным, умным и отважным агентом Коминтерна Ольгой Бенарио. Имеются основания считать, что она была агентом-связником, осуществляя контакты между Артуром Эвертом (Гарри Бергером), Престесом и советским представительством в Монтевидео, а также выполняла специальные поручения, организуя пропаганду среди коммунистической молодежи Бразилии». Пошло в ход и досье Интеллидженс сервис.
Опасаясь судить Ольгу открыто, враги нашли надежный способ расправы. Филинто Мюллер составил бумагу о ее высылке в Германию. Бразильских прислужников Гитлера не остановили ни беременность узницы, ни то, что мать и ребенка отправляли на верную гибель, ни то, что сами нацисты официально не требовали ее выдачи. Начальник тюрьмы известил Ольгу, что ее ждет. Подруги-коммунистки посоветовали обратиться в Верховный суд. По закону мать ребенка бразильца, даже если брак не был оформлен, автоматически приобретала бразильское гражданство. Верховный суд отклонил ходатайство, сославшись на чрезвычайное положение. Несколько недель враги не решались на злодеяние; фашистский мятеж и интервенция в Испании придали им уверенности. 28 августа Варгас подписал указ о высылке.
Сентябрьской ночью в тюрьму явился особо доверенный агент, служивший и Мюллеру и Интеллидженс сервис. Он пообещал отправить узницу в больницу. Заключенные, разгадав ловушку, восстали, взяли надзирателей в заложники и предупредили, что те заплатят жизнью за попытку увезти Ольгу. По приказу Мюллера к тюрьме подтянули отряд карателей с автоматами и огнеметами. Чтобы не дать врагу уничтожить всех восставших или взять Престеса в заложники и убить, Ольга согласилась ехать в сопровождении товарищей. Но тех бросили в тюремную машину, а ее отвезли в порт, где стоял зафрахтованный гамбургской компанией испанский сухогруз «Ла-Корунья». Капитан, видя состояние Ольги, отказался принять ее на борт, но дипломаты рейха объяснили, что иначе его самого ждет гестапо.
Три недели прошли в крохотной каморке, рядом с раскаленным, грохочущим машинным отделением. За дверью – охранники Филинто Мюллера. Рядом Эльза Эверт, тоже выданная рейху. Ольга, как всегда, ввела четкий распорядок: гимнастика, занятия языками, чтение стихов. «Ла-Корунья» должна была зайти во французский порт, и узницы надеялись, что их выручат товарищи. Европейские докеры по призыву МОПР осматривали суда из Бразилии и освобождали депортированных, а когда им пытались помешать, объявили всеевропейскую забастовку и добились снятия запрета. Но на сей раз врагу удалось запутать след; активисты МОПР осмотрели другой корабль, а «Ла-Корунья» получила приказ никуда не заходить до Гамбурга.
18 октября узниц передали эсэсовцам. Черные машины, где их везли прикованными, остановились только в Берлине, у ворот тюрьмы, где двадцать лет назад держали Розу Люксембург. Брошенная в одиночку, Ольга не теряла присутствия духа. Она потребовала ясного ответа, в чем ее обвиняют, и узнала, что формально ни в чем. Ее держали в пожизненном предварительном заключении, без обвинения и права на защиту. Насколько было бы легче, если бы знать о борьбе в разных странах за ее свободу! Запросы из Красного Креста, Лиги Наций и других организаций нацисты скрывали от нее, да и вообще игнорировали. Лишь адвокату доны Леокадии в конце концов позволили приехать и лично вручить прошение, но дали понять, что Ольга, как опасный враг, освобождению не подлежит, свидания с ней не разрешили.
27 ноября, ровно через год после восстания, в нацистской тюрьме родилась дочь Ольги и Луиса Карлоса. Имя ей мать выбрала уже давно – Анита Леокадия. Леокадия – в честь бабушки, боровшейся за свободу сына, невестки и внучки. Анитой звали бразильянку, которая сто лет назад соединила жизнь с итальянцем Джузеппе Гарибальди, сражавшимся за свободу Риу-Гранди, малой родины Престеса. Аните и Джузеппе было суждено вместе бороться за свободу его родины, а ей – погибнуть в этой борьбе. Теперь их судьбы повторялись.
Ольгу с дочерью перевели в камеру кормящих матерей. Как подследственная, ссылаясь на уголовный кодекс Германии, она настояла на праве получать газету. Дали нацистскую «Фелькишер беобахтер», но и оттуда она ухитрялась выуживать факты и делать верные выводы. Чтобы газету вместе с ней не читали осужденные, Ольгу запирали в каморку, где хранилось грязное белье. Но она объясняла прочитанное сокамерницам и даже, перестукиваясь через стенку, узницам соседней камеры. Тем же путем узнавала, что партия продолжает борьбу в глубоком подполье. Тяжело было узнать о гибели отца. Еще тяжелее понимать, что, если дочку не заберут родные, ее по законам рейха ждет сиротский приют. Сокамерница-коммунистка рискнула передать мужу записку: надо известить бабушку Аниты о грозящей ребенку опасности. Скоро в тюрьму стали приходить посылки с продуктами и одеждой.
Добившись права переписки, Ольга не упускала ни одной возможности написать мужу. Все приходилось укладывать в строго ограниченное число строк. Тюремщики задерживали письма месяцами. Эти послания из тюрьмы в тюрьму – поразительные человеческие документы.
«Перенесенные страдания и долгие месяцы тюремного одиночества сказываются, однако, и с положительной стороны: мы научились правильнее отличать существенное от несущественного, и чувства друг к другу углубились и стали сильнее».
«Начинаю настраиваться на длительное пребывание в тюрьме. Но не думай, что я похоронила все надежды. Несомненно, наступят и лучшие дни. Посмотри, что творится в Китае».
Ольга добилась разрешения послать в бразильское посольство требование зарегистрировать новорожденную. Ответа не дали. Она не знала, что по настоянию доны Леокадии гестаповцы вынуждены были направить бразильским дипломатам такой же запрос и он был удовлетворен. 21 января 1938 г. камеру открыли в неурочное время. «Собирайте ребенка. Будем отправлять». Куда – от Ольги скрыли. Узница отчаянно сопротивлялась, но дочь отняли. Только через месяц она узнала из писем, что Аниту передали бабушке.
«Могу поистине сказать, что наряду с 5 марта 1936 года 21 января 1938 года, пожалуй, самый черный день моей жизни. В результате таких потрясений возможно лишь одно из двух: либо дать себя сломить, либо закалиться. А ты, конечно, не сомневаешься, что для меня речь может идти только об этом втором исходе. К счастью, мне помогает то, что я еще способна понимать, как незначительны проблемы, касающиеся моей собственной маленькой личности, на фоне всемирно-исторических событий нашего времени».