Альманах колокол – Альманах «Российский колокол» Спецвыпуск «Номинанты Российской литературной премии» (страница 6)

В присутствии чужой женщины мужчине не следует лежать. Женщине дали понять, что человек болен, после больницы он очень слаб. Поэтому он может поговорить с ней только в положении полулежа.

– Да что вы говорите? – как-то нервозно сказала женщина и всем своим видом демонстрировала, что в данное время такие пустяки, связанные с приличиями, ее не волнуют. – Он же мне в сыны годится…

Вот и опять в положении полулежа и облокотившись на подушку, Гурбан беседовал с очередным посетителем. Ему уже стало ясно, что ее сына забрали в армию. Но долгое время от него нет вестей. Гурбан – опытный фронтовик, как говорится, собаку съел в этом деле, и сразу понял, что парень или погиб, или в плен попал, или же пропал без вести. Если он погиб, должны были сообщить его семье. А что же тогда. Гурбан думал о судьбе Сулеймана, мать которого рядом сидела и рассказывала о своем горе. Она даже не притронулась к стакану, а чай уже остыл. И вдруг она задала очень странный вопрос, который, можно сказать, сразу же ошеломил Гурбана и чуть было не вывел его из равновесия:

– Вот такое у меня горе, Гурбан. Я пришла спросить у тебя: может быть, ты там видел нашего Сосо или кто-нибудь из твоих товарищей случайно его встретил и что-нибудь сказал тебе о нем?

Сосо – ласкательное имя Сулеймана, так называли его дома. Мать же так привыкла к этому, что никак не могла называть своего сына иначе.

То, что долгое время от Сулеймана нет вестей, конечно, плохо. Но обсуждать этот вопрос с его матерью нельзя. Ситуация же была такая, что Гурбан должен был сказать свое мнение по данному вопросу. Вначале он растерялся и чуть было напрямую не высказал, что думает. Но вовремя опомнился и начал хитрить: уклонялся от прямых и однозначных ответов; пожимая плечами, выпячивал губы и свободной рукой делал какие-то неопределенные жесты, что означало: «Понятия не имею…» – время от времени повторял одну и ту же фразу: «Понимаешь, это же война. Всякое бывает». А мать Сулеймана, хоть порой и поддавалась на его уловки, но постаралась по возможности не дать ему совсем обвести ее вокруг пальца и вешать лапшу на уши. Ее вопрос («Может быть, ты там видел нашего Сосо?») стоял на повестке дня и требовал четкого, однозначного ответа. Между тем Гурбан думал, ломал голову и хотел найти более-менее приемлемый ответ.

«Эта глупая женщина, – думал Гурбан, – даже не представляет, что такое война. Она думает, это что-то наподобие коллективного сенокоса, когда несколько десятков мужчин, заранее договорившись между собой, рано утром выходят из дома и до обеда косят траву на большом участке. По ее речам видно, она думает, что фронт – это два длинных – примерно от Хачынчая до Тертерчая – и параллельных окопа, в одном из которых сидят немцы, а в другом – наши, советские солдаты, и с утра до вечера стреляют друг в друга. К тому же все наши солдаты очень хорошо знают друг друга, всегда в курсе всех событий, в том числе и о новых пополнениях, и если Сосо ушел на фронт, Гурбан непременно должен был об этом знать, и они там даже встретились бы.» – фронтовик усмехнулся: какая она глупая!

Но вместе с тем эта недалекая женщина своим глупым вопросом сумела задеть самолюбие Гурбана; своего сопливого Сосо она ставит в один ряд с Гурбаном – это унижало и задевало его самолюбие.

К моменту получения повестки в армию Гурбан уже был первым силачом деревни. Это не так-то просто, потому что сильных парней там много и конкуренция большая. Правда, Гурбан по характеру спокойный человек, даже не очень-то стремился стать первым. Но в какой-то момент стало ясно одно: в этой деревне он первый силач, то есть самый сильный мужчина. Это был факт, и это было приятно: его уважали, с ним считались.

«Интересно, мать Сулеймана знает это? Судя по ее разговорам, она не знает, даже не слышала об этом».

Гурбан стал первым силачом, потому что принадлежал к роду черномазых. Все мужчины этого рода от рождения черны и очень сильны, и у всех известных представителей рядом с именем стоит прозвище Гара, что означает «черный». Гурбан тоже, как известный человек, славился как Гара Гурбан. Но после возвращения с фронта прозвище Гара сразу же уступило двум другим: Топал и Тайтах, и оба они означают одно и то же – Хромой, потому что, еле волоча правую ногу, Гурбан сильно хромал.

Да, черномазые были сильны, но, как ни странно, только Гурбану удалось завоевать почетный титул первого силача. И все это из-за конкуренции. Представители других родов тоже стремились стать первыми, и в решающий момент кто-то из них сумел вытеснить всех остальных, в том числе и представителя черномазых. Гурбан же от рождения был таким сильным, что без особых усилий и прилежания стал первым силачом довоенных лет. Тем самым он прославил свое имя и поднял престиж своего рода. Это была большая заслуга перед своими родичами, особенно мужчинами, и они стали пуще прежнего уважать и ценить его, даже чуть ли не преклонялись перед ним. Особенно мальчики – дальние и близкие родственники Гурбана – очень гордились своим славным дядей…

А теперь эта глупая, неграмотная женщина – Гурбан окончил четыре класса, поэтому по сравнению с матерью Сулеймана, которая вообще не ходила в школу, считал себя образованным человеком, – ставя его в один ряд со своим сопливым босяком, оскорбила его.

– Это очень большая война. Это мировая война, – сказал Гурбан. – Ты знаешь, что такое мировая война?

– Да какая разница, мировая – не мировая, все один черт – война, – сказала мать Сулеймана. – Ты тоже странные вопросы задаешь.

– Не-ет, не один черт. Мировая война совсем другая война. Сейчас везде война, и все люди воюют друг с другом. Потому что так надо, это же мировая война. Представь себе, что по всей Украине и России полным-полно солдат, танков, самолетов. Там очень много и немецких солдат. У них тоже много танков и самолетов. Все эти люди заняты тем, что убивают друг друга. Потому что это мировая война. А ты говоришь «один черт».

– Какой кошмар!

– Конечно, кошмар. Поэтому в такой суматохе встретить или искать фронтовиков-односельчан бессмысленно и невозможно. Потому что это мировая война, это кошмар. Я был в самом пекле этого кошмара, но там твоего Сосо я не видел, никто из моих товарищей мне о нем ничего не сказал. Вообще-то, ты уверена, что Сосо действительно на фронте? Он же мальчишка, как его сразу взяли на фронт?

– Гурбан, ты был на фронте и даже стал городской, что ли, – сказала мать Сулеймана. Она обратила внимание и на то, что Гурбан говорит как-то по-другому, вставляет в азербайджанские предложения непонятные ей слова «вообще», «оказывается», «уже», «как раз», «окоп» и т. п. Даже, казалось бы, всем понятные слова «немис» и «фиронт» он произносит по-другому: «немец» и «фронт». И все это, по ее мнению, говорило о том, что Гурбан изменился, стал городским человеком. Даже цвет его лица стал другим: оно уже не грязно-черное, как прежде, а приятносмуглое. – Я, конечно, тебя не обвиняю. Ты прав, когда тебя забирали в армию, Сосо действительно был сопляком. Ты же его видел до войны. Верно?

– Да, когда я уходил в армию, войны еще не было. Она началась после двух лет моей службы. Значит, я его видел четыре года назад.

– Четыре года назад он был маленьким. Знаешь, как он потом вырос? Ты даже не представляешь, каким он стал: высокий, как чинар, ей-богу. Волосы каштановые, лицо белое-белое, как у меня, – картина писаная! Девушки по нему с ума сходили. А потом пришла повестка, и его забрали в армию. Ты у меня спрашиваешь, зачем его забрали на фронт? Но ты же знаешь это лучше всех. По-твоему, куда, если не на фронт, могли отправить моего Сосо?

– Его не на фронт отправили, – сказал Гурбан. – Просто забрали в армию. Это же разные вещи. Не все колхозники косят траву. Сено косят молодые и сильные мужчины. На фронте тоже так. Воевать с немцем очень трудно. Это дело не каждому по плечу. Пули и снаряды над головой летят, как мухи и саранча. А еще бомбы! Фронт – это ад. Не каждого солдата можно туда отправить. Трусов и сопляков туда не берут. Потому что это бессмысленно. Да, я тебе дело говорю. Им же многого не надо, достаточно одного бомбового взрыва – и сразу же от страха все получат разрыв сердца. Для фронта специально выбирают самых сильных, крепких, отважных, как я. Ты помнишь, кем я здесь был до войны? Если ты забыла, я напомню: я был первым силачом, самым сильным мужчиной в нашей деревне. Но ты смотри, что они натворили со мной, даже с самым сильным мужчиной нашего села!

В порыве эмоционального возбуждения Гурбан как будто впал в состояние невменяемости и временно забыл о правилах приличия. Он присел и в этом положении поднял свою рубашку до груди, чтобы показать раны на теле. Но этого было явно недостаточно, потому что его раны в основном были ниже пояса: в бедре и на ногах. А чтобы продемонстрировать их, надо было встать во весь рост и спустить штаны вниз. С больной ногой ему очень трудно было это сделать. Но все равно он кое-как поднялся. И вдруг руки опустились – Гурбан опомнился: нет, нельзя. Пробормотав: «Я весь в ранах», он вздохнул и с трудом опять сел. Запланированная демонстрация ран на теле так и не состоялась. Наступила тишина, которую нарушил Гурбан: