Альманах колокол – Альманах «Российский колокол». Спецвыпуск «Истории любви». Выпуск №2 (страница 54)

– Да, – подтвердил Чаадаев, поймав на себе ироничный взгляд Андросова. – В этом вопросе у Шеллинга с Гегелем решительное расхождение. По Гегелю, Вселенский Дух пишет учёный трактат, пишет «Феноменологию духа», а по Шеллингу – Поэму.

– Однако Гегель, как я вижу, излишней скромностью не страдал, – усмехнулся Пушкин. – А кого, интересно, Шеллинг занёс в соавторы Мирового Духа, коль скоро сам на эту роль не претендовал?

– Ну как кого? Шекспира, Гёте, Гомера… – стал вспоминать Чаадаев.

– Имя Гомера Шеллинг, конечно, не раз упоминает, – заметил Андросов. – Но в том отрывке, где идёт речь о Великой Поэме Мирового Духа, он говорит только о Новом времени. Давайте проверим. Вы не дадите мне «Философию искусства», Пётр Яковлевич?

Чаадаев подошёл к полке, вытянул нужный томик и протянул Андросову, который быстро разыскал нужное место.

«В искусстве мы имеем как документ философии, так и её единственный извечный и подлинный органон… Всякий великий поэт призван превратить в нечто целое открывающуюся ему часть мира и из его материала создать собственную мифологию; мир этот находится в становлении, и современная поэту эпоха может открыть ему лишь часть этого мира; так будет вплоть до той лежащей в неопределённой дали точки, когда Мировой Дух сам закончит им самим задуманную Великую Поэму и превратит в одновременность последовательную смену явлений нового мира…»

– Видите, я был прав, здесь о «новом мире»… А вот что дальше:

«Для пояснения приведу пример величайшего индивидуума нового мира, Данте создал себе из варварства и из ещё более варварской учёности своего времени, из ужасов истории, которые он сам пережил, равно как из материала существующей иерархии собственную мифологию и с нею свою божественную поэму… Так же и Шекспир создал себе собственный круг мифов из исторического материала своей национальной истории… Сервантес создал из материала своего времени историю Дон Кихота, который до настоящего времени, так же как и Санчо Панса, носит черты мифологической личности. Всё это вечные мифы. Насколько можно судить о гётевском „Фаусте“ по тому фрагменту, который мы имеем, это произведение есть не что иное, как сокровеннейшая, чистейшая сущность нашего века».

– У меня такое ощущение, господа, – внушительно произнёс Чаадаев, – что «точка» в Поэме будет поставлена в самое ближайшее время.

– С чем же связано у вас такое предчувствие? – поинтересовался Андросов.

– Ну как с чем? Во-первых, и Шеллинг, и Гегель конца истории всегда с часу на час ожидали. «Иссякла чреда новых духовных формаций» – так ведь, кажется, у Гегеля говорится? Да и видно это. В наше время всё основное понято и сформулировано…

Чаадаев запнулся. Он хотел было сказать, что со своими «Философическими письмами» потому хочет сейчас выступить, что время пришло и только ждёт, чтобы его всколыхнули, но, не встречая в собеседниках сочувствия, вместо этого спросил:

– Вот вы думаете, отчего Шеллинг книг больше не пишет?

– Вы хотите сказать, что это не его личная проблема, а просто самой философии уже нечего через него сказать?

– Верно. Но у искусства, похоже, ещё найдутся слова, – многозначительно произнес Чаадаев. – Вы не думаете, что Шеллинг сам хочет поставить точку в Великой Поэме? Вы вообще слышали, что он обратился к поэзии?

– Слухи такие до меня доходили, – подтвердил Андросов. – Мельгунов говорил, что направляется в Германию, отчасти чтобы и этот вопрос выяснить. Может быть, и выяснил уже.

Мельгунов действительно собирался задать Шеллингу этот деликатный вопрос, но в силу спонтанности своего образа жизни почти за год пребывания в Германии до Мюнхена так и не добрался. В этот момент он наслаждался общением с берлинскими литераторами и учёными.

Сам же Шеллинг в тот час укрепился в решении возобновить редактирование своих старых работ, не строя при этом каких-то определённых издательских планов.

С утра он было принялся править «Философию мифологии», но вскоре решил, что к ней следует сделать введение. Начал уже его писать, но, обнаружив, что вязнет, перекинулся на «Философию откровения». Провозившись с этой рукописью почти целый день, бросил и её и принялся редактировать философский отдел «Мюнхенских учёных записок».

Чувство досады нарастало, а тут ещё где-то сбоку всё время скребла в голове совершенно посторонняя мысль, связанная с его недавним наблюдением, – видением двух параллельных, никогда не пересекающихся, никогда не накладывающихся друг на друга ночей – пасхальной и Вальпургиевой.

Как они в этом году оказались похожи! Обе полнолунные и обе воскресные, а по-еврейски так ещё и обе пасхальные. Перепутать можно!

На днях он проверил: самая поздняя Пасха по Григорианскому календарю выпадает на 26 апреля. Совпадать, накладываться одно на другое два эти мифологических события не могут. Но тогда тем более интересно, что – как он сам воочию видел – случаются ситуации, когда Вальпургиева и пасхальная ночи своим внешним сходством словно уподобляются, словно пересмеивают друг друга.

В природе как будто возникает то самое напряжение, которое присутствует в культуре. Ведь если вдуматься, то весь Новый мир жил этим противостоянием – противостоянием Пасхи и Вальпургиевой ночи. Вся суть трагического героя, вся соль новейших европейских исканий состоит в этом метании между двумя нравственными образцами, нравственными полюсами: между гефсиманскими борениями и фаустовскими соблазнами, между самоустранением Христа на Масличной горе и самоутверждением Фауста в Брокенских горах!

Что-то, как казалось Шеллингу, сулило здесь последний прорыв, выглядело каким-то кодом истории, какой-то давно искомой им точкой соприкосновения природы и культуры. Ведь две эти ночи – не только природный, но, благодаря Гёте, ещё и литературный феномен!

Эх, если бы Гёте был жив и молод, что бы он сотворил из этой идеи! Как бы он обыграл сей парад календарей, да ещё при его любви к астрологии! Как бы он свёл воедино две эти параллельные линии – хребет Брокенских гор с грядой Иудейских холмов!

Возможно, этот сам собой напрашивающийся роман как раз и должен явиться последней точкой Великой Поэмы, которая творится Мировым Духом! Как жаль, что сам он – Шеллинг – уже не в силах взяться за такое дело! Как жаль, что его навык литератора давно утрачен!

Альфред Бодров

Рома и Органа

– Пойдём на Аничков мост, – предложила Органа сидевшему с ней рядом Роме. Сказав это, она взяла его за руку и вывела из спортзала, где был организован выпускной вечер для одиннадцатиклассников. Утро выдалось хмурым, серым, неуютным, всё вокруг выглядело скучным и грустным.

– Хмарь, – произнёс Ромуальд недовольным тоном, оглядевшись вокруг себя. – Смотри, даже кони на мосту темнее тучи.

– Рома, скажи, почему тебя назвали Ромуальдом, не Романом?

– Мои родители – историки, специалисты по истории античной Италии. В честь одного из легендарных основателей столицы Ромула меня назвали Ромуальдом; но у тебя тоже какое-то странное имя, не находишь?

– Ничего странного, – капризно ответила она и отвернулась. – У меня оба родителя музыканты, оба играют на органе. Вот и назвали меня в честь своего любимого инструмента. Поцелуй меня, и хмарь рассеется, – произнесла она весело с такой нежной и ласковой улыбкой, что ему на мгновение почудилось, будто небо осветилось солнечными лучами. Она потянулась своими невинными губами к нему, чтобы запечатлеть мамину помаду на его лице. В этот момент её стошнило – запачкался и его, и свой новый праздничный наряд. Грязный, жалкий и растерянный, в чёрном парадном костюме, в чешских мокасинах и гипюровой рубашке с воротником жабо, со стороны Рома производил такое комичное впечатление, что без смеха на него нельзя было смотреть. Органа развернулась и со слезами скрылась с его глаз.

Они случайно встретились снова на том же мосту через двенадцать лет. Увидев Ромуальда издали, она окликнула его:

– Рома, привет.

Рома с радостью подбежал к девушке и стал забрасывать её вопросами:

– Органа, здравствуй, как ты, где живёшь? Наверное, у тебя семья, куча детей? Ты какой институт окончила?

– Я окончила технологический институт, меня взяли на Ленинградскую атомную электростанцию.

– Молодец, я знал, что ты обязательно проявишь себя в технике. С кем ты сейчас живёшь, наверное, пошла за какого-нибудь однокурсника?

Глаза Органы потухли, лицо стало серым.

– Не спрашивай меня об этом, пожалуйста, – попросила она тихим упавшим голосом.

– Что такое? Органа, я тебя не узнаю, ты была всегда такая весёлая, радостная, романтичная. Что с тобой случилось, признавайся, не отпущу, пока не расскажешь про себя всё.

Она чуть не плача ответила:

– Ты помнишь, что со мной произошло на этом мосту после выпускного вечера?

– Я и вспоминать не хочу, с кем не бывает. Немного перебрала, ерунда всё это.

– Может быть, для тебя ерунда, а я из-за этого не могу создать семью, и детей не может быть.

– Как это? Почему? Знаешь что, пойдём сейчас ко мне, и всё расскажешь подробно. Я окончил факультет психологии нашего университета.

– Много лет после школы я у кого только не была! Была в клинике неврозов института головного мозга имени Бехтерева – не помогло. После вуза поступила на работу и уже на всё махнула рукой.

– Органа, давай так: ты мне всё рассказываешь, а я с тобой проведу пять сеансов. Если поможет – я беру тебя замуж.