Плывет Дионис над весельем, большой и священный.
Статую несет вся агора – хореги, жрецы,
И даром что в дереве он воплощенный.
Поют ему гимны и воины, и мудрецы.
Корзины с плодами – над статью хорошеньких женщин.
Венки из плюща и фиалок у юношей и у мужчин.
И каждый, кто здесь, его славой увенчан —
Разбойник и праведник. И государственный чин.
Сирены, сатиры пешком, на ослах и на мулах
Кружатся в причудливых танцах стихии своей…
Комический образ насмешки… В пирах и разгулах
Рожденный всевластием глупых и жадных людей.
Наивный напев и дурашливый лик скомороха.
Под маской – зловредный и яркий народный протест.
Но праздник! И кажется, все не больнее гороха,
Шрапнелью стреляющего в обозначенный крест.
Проносятся толпы поэтов, хоревтов, актеров.
Священный огонь и восторги вокруг алтаря.
И сотня быков ревом глушит пространство, в котором
Ждут праздника люди, улыбки друг другу даря…
А рядом поет хор сатиров козлиный —
Козлиные маски как облик природы самой —
То песни про солнечный луч, чтобы жаркий и винный,
Тогда виноград будет тоже такой,
То песня про грусть, про дыхание смерти
Затем, Дионис чтоб услышал мольбу,
Ему принесенную в песне-конверте…
Назначено только ему одному…
И, как в подтвержденье того заклинанья,
Трагический мим поднял руки мольбы
И долго стоял, как само изваянье
Изменчивой и неизбывной судьбы.
И хор – уже снова про год без изъяна.
Грохочут тимпаны. И флейты поют.
И в желтый киаф козлоногого Пана
Сатиры вино неразбавленным льют…
«Все станет на свои места…»
Все станет на свои места,
Лишь здравой мысли перст железный
Сомкнет смешно и бесполезно
Тебя зовущие уста.
Все станет на свои места.
И будет тем, чем было прежде, —
Рояль бесстрастен и тосклив,
Будильник слишком суетлив,
И старый дог в большой надежде,
Что станет мир не так болтлив…
Забьется в угол пустота,
Боясь шипов воспоминаний.
И вздрогнет, как напоминанье,
Звонка глухая немота.
И мысль трудна, хоть и проста —
Все станет на свои места…
«Как ярок свет. Слепит как никогда…»
Как ярок свет. Слепит как никогда.
Идет паром средь тысяч солнц. И дали
Безоблачны. И прошлое едва ли
Догонит, распростившись навсегда.
Идет паром вперед. Идет – туда.
Мне не туда, мне по пути – обратно.
И солнце, отраженное стократно,
Единственным вдруг станет. И вода
Его отпустит в полумрак каминный,
Туда, где Бинц и вечные ветра.
И сенбернар – свидетель ночи длинной, 
