Альманах колокол – Альманах «Российский колокол» №2 2020 (страница 58)

Уже в третьем часу ночи в сильном хмельном угаре с помощью друга Петра, крепкого сибирского парня, которому опустошить бутылку водки из горлышка, протерев рукавом губы, было привычным делом, спустился к речке. Искупавшись голышом, с помощью все того же Петра с трудом добрался до палатки и заснул мертвецким сном. Сквозь сон слышу крики и стоны, артиллерийские залпы. Приоткрыв тяжелые веки, с трудом поднимаюсь и в одних трусах выскакиваю из палатки. Ужасная картина, представшая перед моими глазами, моментально отрезвила меня. Неужели немцы? Ведь с ними заключен пакт о ненападении. Но анализировать некогда. Вбежал в палатку. Петр уже был в «полном боевом». Наспех одевшись и прихватив с собой, помимо боевого снаряжения, некоторые запасы продовольствия, оставшиеся от ночного загула, стремглав выскочил наружу с единственной мыслью: «Только бы не накрыло!» Многие палатки нашего лагеря были снесены прямой наводкой. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Немец рвался вперед. Недолго мы отстреливались. Обойдя нас, немцы ушли. Понимали, что мы оставались в их логове.

Наспех собранный 3-й батальон 44-го стрелкового полка состоял в основном из бойцов, имевших суровый опыт Финской войны. Но в него влились люди из других воинских подразделений, и по мере выхода из окружения добавлялись бойцы других частей и соединений. Никакой связи не было. Информацией о том, что творится в стране, на фронтах, где еще прорван фронт, не обладал никто. Батальон возглавил полковник Гуляев. Было решено с боями прорываться на восток. Продовольствие в обрез, снабжения нет. В рядах паника. Заросшие и голодные, мы шли на восток. Прорвав одно окружение и немного продвинувшись вперед, попадаем в другое кольцо, вновь ввязываемся в бой.

Как-то зайдя в дом в одном местечке в поисках закупки какой-либо еды, был ошарашен еврейской речью. На идиш хозяйка спрашивает у мужа: «Вос хобн мир, эйер одер а бисл зоер милх?» («Что у нас есть, яйца или немного кислого молока?») Не выдержал, говорю им на идиш: «Зачем вы здесь сидите и устроили торг? Бросайте все и бегите. Через пару часов немцы будут в вашей деревне и вас повесят». Пройдя к тому времени по местам, где уже побывали фашисты, мы были свидетелями многих их злодеяний.

А по дорогам – кто на старых колхозных полуторках, кто на бричках, запряженных усталыми и голодными лошадьми, кто пешком с узлами, набитыми мирскими пожитками, за плечами и детьми – двигались на восток изможденные люди с серыми лицами и застывшим в глазах страхом от неведения, что их и их детей ждет впереди. Сквозь чащу леса мы так же медленно двигались на восток, вновь прорывая окружение с большими потерями. Прошли километров двадцать. Пытались зайти в одну деревню, а там немцы. Стоило нам только сунуться в эту деревню, как они открыли беспорядочную стрельбу из пушек и пулеметов. Тогда полегло много наших ребят. У нас патроны на счет. Пришлось отступить. Отошли от села километра на два в лес. Решаем: что делать дальше? Другого пути нет, только вновь прорыв через это село. И комбат отдает приказ: на рассвете в три тридцать. Я, как политрук, в первом взводе. Пробрались тайком в село и застали немцев врасплох. Они спали раздетые, в одних трусах. Внезапность помогла. Почти всех перебили, остальных пустили в расход. В этом бою погиб мой друг Петр, балагур и весельчак, всего на несколько месяцев старше меня. Командир роты, сухощавый, подтянутый капитан Лукьянов, говорит: «Ребята, набирайте жратву». А командир батальона: «Не брать ничего! Все отравлено!» Но я под шумок заскочил в хату, где жил недавно расстрелянный фашистский унтер-офицер, и кинул в рюкзак хлеб и круги сыра. Нашел курево и лезвия. Привели себя в порядок. Ведь все были немытые и заросшие. Всех накормили. После двадцатиминутного отдыха, наскоро похоронив ребят, наша рота отправилась дальше. В одной деревне купили яиц. Я никогда не употреблял сырые яйца, с детства их не любил. Но теперь с большим удовольствием выпил аж девятнадцать штук. Мы шли все дальше на восток через Пинск, пробирались сквозь Полесские болота, дошли до Слуцка, переплыли Припять.

В плену

Не везде удавалось уклониться от встречи с немцем, вступали в бой. Когда форсировали Припять, наткнулись на засаду. Меня контузило, и я потерял сознание. Очнулся в переполненном людьми бараке, недалеко от параши. Понял, что попал в плен. Если бы не контузия, живым бы никогда не сдался. Кормили супом, сваренным из «лушпаек». Больше ничем. Здоровых гоняли на работу. Осенью 1941 года переправили в тюрьму в Барановичи. Тюрьма была набита битком. Тьма тьмущая! Пошли сильные дожди. На земле было спать невозможно, многие залезали на крыши. Пленных начал косить тиф. Ослабевших людей просто выбрасывали. Под утро громоздились кучи из трупов, человек по сто пятьдесят. Люди в них еще шевелились. Часто приходили немцы и просто упражнялись на пленных, избивая до изнеможения. Фашисты прежде всего искали коммунистов и евреев. Как-то сосед по нарам, уроженец Казахстана, принял меня за татарина. Заросший густой щетиной, с густыми бровями, широкими скулами и чуть припухшим носом, покрытый черной нечесаной шевелюрой, я и впрямь походил на татарина. Я вырос в Крыму, и, когда учился в Учительском институте, в общаге в одной со мной комнате жили два татарина. Понимал татарский и немного говорил на обиходном. Знал манеры поведения. И это меня спасло…

Когда однажды на построении в тюрьме в Барановичах ко мне подошел полицай и по-немецки спросил: «Даст ист юде?» («Ты еврей?»), у меня защемило сердце. Но, не подав виду, что я понял (а я немного понимал немецкий), ответил, когда мне перевел переводчик: «Нет, татарин». Повели в камеру и приказали снять штаны. «Еврей?» Потерял сознание. Минут через пять очнулся. Только пришел в себя, говорят: «Считай до десяти по-немецки». – «Нет!» Стали избивать. «Признавайся!» Били жестоко. Это была уловка, и я о ней уже знал: если ты еврей, то при счете обязательно проявится акцент. «Я не умею». – «Как не умеешь?» – «Не умею я считать по-немецки». – «Тогда повторяй». Меня бьют, а я повторяю, стараясь искажать слова. Потом опять били, били. Затем заволокли в карцер. В небольшой с низкими потолками комнате нельзя было лежать, только стоять или слегка присесть. Лишь коммунисты, евреи и штрафники (после неудачной попытки побега) были собраны немцами в этой зловонной и душной комнате смертников. Находясь в самом углу, у параши, я продвигался к выходу по мере того, как кого-нибудь выводили на расстрел или отпускали, что было крайне редко. Думал, это конец.

Передо мной промелькнули годы моего детства: отчий дом со слегка покосившейся крышей в выжженном солнечном степном районе Крыма; мать, чуть свет доившая Зорьку, чтобы нас с братом и сестрой напоить перед школой парным молоком; сверстники, односельчане, нередко собиравшиеся в нашем доме, среди которых были представители различных национальностей: евреи, караимы, татары, крымчаки, греки, болгары, русские и даже две семьи приволжских немцев-переселенцев. Колхоз наш был основан евреями в 1925 году с помощью «Агро-Джойнта». Хозяйство велось успешно, и постепенно в него вливались люди других национальностей. Все были дружны и помогали друг другу, делились своими проблемами. Вспомнились годы учебы в институте, где также обучались студенты различных национальностей, как и преподаватели. Мой любимый учитель физики Арон Лейбович был евреем, у химички Агнессы Августовны были смешаны две крови – немецкая и польская, биологию преподавал азербайджанец.

Как могло так случиться, что Германия, родина Гете, Шиллера, Гейне, страна, в которой жили и работали выдающиеся ученые-евреи (и среди них Альберт Эйнштейн, подвергнувшийся гонению), страна великих и культурных традиций, дошла до такого кощунства? Мои мысли прервал вызов очередного смертника, возвративший меня к реальным ужасам плена. Вот она – просвещенная, цивилизованная нация! Многих расстреляли.

Когда смрадная комната стала полупустой, нас по приказу коменданта лагеря выстроили во дворе. Суд был расстрел, беспощадный и скорый. Пришла и моя очередь. Вызвали на середину площади. Вопрос коменданта: «Кто ты?» Чувствую на себе внимательный взгляд коменданта. «Вроде похож». Переводчик переводит. «Татарин», – отвечаю. «Позовите кого-нибудь, кто по-татарски говорит». Привели молодого татарина, тот спросил, как фамилия, имя, откуда. Я ответил. «Да, он понимает по-татарски». Отпустили.

Валентин и Павел, двое моих знакомых ребят, привели в санчасть. Постригли, отмылся, побрился (я так зарос, что многие меня даже дедом называли). Преобразился. Те, кто со мной служил и попал со мной в плен, рассеялись по лагерю. Боялись друг друга. Я изменил фамилию.

Нас перевели в Польшу, в Лодзь. А когда появилось первое весеннее солнце, повезли Балтийским морем в Финляндию. Трюм набили, словно бочку сельдью. Болтало, бомбили беспрестанно. Три ночи мотало нас в трюме. От баланды, которую давали есть, рвало. На меня смотрели безумные от ужаса глаза моих соседей по трюму. На исходе вторых суток, когда была болтанка баллов шесть, один из пленных сошел с ума и начал кричать во всю глотку: «Тонем!» Поднялась страшная паника. Люди метнулись вверх по трапу. Немцы, подумав, что на корабле восстание, стали молотить из пулеметов в трюм. Никто не считал, сколько людей погибло от пулеметных очередей, а сколько было передавлено отпрянувшей от трапа толпой. Трупы выкинули в море. На следующий день пароход прибыл в финский порт Турку. Дальше в вагонах повезли на Крайний Север, туда, где заканчивалась железная дорога. По пути у одного больного пленного помутился рассудок. В городе он выскочил на остановке и стал кричать. Закончил свою жизнь, сраженный автоматной очередью здоровенного фашиста. Жили в бараках, дожидаясь, когда сойдет снежный покров, откроются дороги для автотранспорта и нас отправят за полярный круг, на каменоломни. Но и здесь без ЧП не обошлось. В целях светомаскировки окна бараков завешивались плотной черной бумагой: боялись, что будут бомбить русские и англичане. Один из пленных, слезая с нар, случайно сорвал бумагу. Охрана, увидев свет в окне, посчитала, что это сделано намеренно, чтобы привлечь английские или русские самолеты.