Алма Катсу – Употребитель (страница 85)

— Пожалуйста, Джонатан, сейчас ты просто пьян. И устал…

Винная бутылка упала на мягкую землю. Джонатан потянулся за ней.

— Я отдаю себе отчет. Поэтому я и попросил тебя поехать со мной. Только ты можешь мне помочь.

Я понимала, к чему он клонит. Жизнь порой идет по кругу. И даже самые худшие ее отрезки возвращаются к тебе. Об этом мы спорили каждую ночь — несколько месяцев или лет? А потом он ушел. Он просил, умолял, угрожал. Вот почему на самом деле он ушел от меня. Вовсе не потому, что ему было совестно меня огорчать, а потому, что я отказывалась дать ему то, чего он так страстно хотел. Его единственное желание висело между нами в воздухе. Единственное желание, единственный способ уйти от всего, что ему хотелось забыть. Неисполненный долг, мертвый ребенок, предательство женщины, которая любила его больше всего на свете. Только одно могло заставить все это уйти.

— Ты не можешь просить меня об этом. Мы с тобой давно договорились: просить меня об этом ужасно. Ты не можешь оставить меня одну… со всем этим.

— Тебе не кажется, что я заслужил свободу, Ланни? Ты должна помочь мне.

— Нет. Я не могу.

— Хочешь, чтобы я сказал, что ты в долгу передо мной?

Эти слова больно ранили меня. Раньше он их не произносил. Что бы то ни было, но он никогда не бросал мне в лицо этих слов, которых я полностью заслуживала. «Ты в долгу передо мной, потому что ты сотворила это со мной. Из-за твоего заклятия я страдаю столько лет».

— Как ты можешь так говорить? — взвыла я, готовая нанести ответный удар. Мне хотелось, чтобы ему стало так же плохо, как было мне. — Ты ушел, а я все эти годы мучилась и ничего не понимала!

— Но ты не была одинока. В каком-то смысле я остался с тобой. Где бы ты ни была, ты знала, что я где-то есть на свете. — Джонатан с трудом приподнялся и сел. Он был очень слаб. Его голова клонилась к груди. — Для меня кое-что изменилось. Я должен кое-что тебе сказать. Я не хотел, Ланни. Я не хотел делать тебе больно, но ты должна понять, почему я вновь прошу тебя об этом. Почему это так важно для меня именно сейчас. — Он сделал глубокий вдох. — Понимаешь… я влюбился.

Он ждал. Видимо, думал, что я бурно отреагирую на эту новость о самом прекрасном, что произошло в его жизни. Я разжала губы, чтобы поздравить его, но не смогла вымолвить ни слова.

— Она чешка, медсестра. Мы познакомились в одном из лагерей беженцев. Она работала на другую международную организацию. Как-то раз ее вызвали в Найроби на собрание. Я остался в буше и услышал новости по радио. Она погибла в автомобильной аварии в центре города. Я целый день добирался туда на вертолете, чтобы забрать ее тело. Мы были вместе всего несколько лет. Я не мог поверить в такую несправедливость. Я столько времени ждал — можно сказать, несколько жизней ждал встречи с женщиной, которая предназначена для меня, а мы были вместе так недолго…

Он говорил тихо, и в его голосе почти не было тоски. Возможно, он просто решил меня пощадить. Но все равно я слушала его, и внутри у меня все сжималось.

— Теперь понимаешь? Я больше не могу жить.

Я упрямо покачала головой, решив быть непреклонной, не отвечать на его боль.

— Я не хотел делать тебе больно, — сказал Джонатан. — Знаю: тебе тоже знакомы те муки, которые переживаю я. Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, как она была прекрасна? Хочешь, чтобы я сказал, что ее невозможно было не любить? И что жить без нее невозможно?

— С людьми такое происходит каждый день, — выдавила я. — Проходит время — и все забывается. Становится легче.

— Не надо. Только мне этого не говори. Я знаю, что это не так. И ты тоже. — Может быть, в этот момент он меня немного ненавидел. — Больше не могу. Не могу пережить эту потерю, не могу смириться с мыслью, что нет ничего, ничего, что я мог бы сделать, чтобы унять эту боль. Я сойду с ума и навсегда останусь в плену в этом теле. Ты не можешь обречь меня на такое. Я терпел, сколько мог, потому что понимаю, как ужасно просить тебя об этом. И я не хотел просить тебя об этом — так. И не хотел рассказывать тебе о ней… так резко. Но ты меня вынудила. Теперь я тебе все рассказал… и назад дороги нет. Теперь ты знаешь, чего я хочу от тебя. Ты должна мне помочь.

Джонатан размахнулся и ударил бутылкой о камень. Та разбилась, издав мириады звуков разной высоты. Он сжал бутылочное горлышко в кулаке. Остроконечные зеленые стеклянные зубцы походили на букет. Другого оружия не было; оно было грубым и жестоким, и он хотел, чтобы я убила его этим оружием. Он хотел, чтобы из него вытекла вся кровь.

«Ты не можешь оставить меня одну, совсем одну, без тебя!»

Мне хотелось сказать ему эти слова, но я не смогла. Джонатан привел мне слишком вескую причину: он потерял любимую и не мог больше жить. Наконец настала пора отпустить его.

Я не могла произнести ни слова. Я плакала, и ветер замораживал слезы на моих щеках. И их жгло, как огнем. Джонатан потянулся ко мне и прикоснулся к моим слезам:

— Прости меня, Ланни. Прости, что дошло до такого. Прости, что я не смог дать тебе то, чего ты хотела. Я старался — ты просто не представляешь, как сильно мне хотелось сделать тебя счастливой, — но ничего не получалось. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили такой любовью, о которой ты всегда мечтала. И я молюсь о том, чтобы ты нашла такую любовь.

Я медленно взяла у него разбитую бутылку. Джонатан снял рубашку и раскинул руки. Я перевела взгляд со своей руки на его бледную грудь, озаренную лунным светом.

Мы могли прожить жизнь, озаренную великой любовью.

Мы стояли на коленях друг напротив друга. Нас сотрясало в ознобе. Мы подошли к черте неизбежности. Я не могла смотреть на Джонатана. Я просто рванулась к нему, понимая, что стекло сделает все остальное. Зеленые стеклянные зубы вонзились в его мягкую, податливую плоть и выдавили в ней идеальный круг. Стекло ушло глубоко в мышцы. Кровь Джонатана залила мои пальцы. Он испустил еле слышный вздох.

А потом я взмахнула рукой, и на белом полотне его кожи возникли три темные линии. Глубокие порезы раскрылись, кровь хлынула с новой силой. Джонатан пошатнулся, упал на живот, но тут же перекатился на спину, вяло прижав руки к ране. Кровь хлестала фонтанами. Меня поразило то, что его плоть так легко сдалась. Я ожидала, что края ран, как это бывало прежде, начнут затягиваться, но этого не произошло. Так много крови. «Очнуться, — говорил мне голос, звучавший в моей голове. — Я просто должна очнуться».

И я очнулась. В лесу, рядом с тем, кого так любила. Он бился в конвульсиях на земле рядом со мной, он кашлял и брызгал кровавой слюной, но… улыбался. Его грудь еще вздымалась и опадала, но с трудом, и я вдруг поняла, что уже видела Джонатана таким. Это было очень давно, в амбаре Дотери. Повинуясь порыву, я бросилась к нему и начала промокать кровь его рубашкой, по-дурацки пытаясь остановить смертельно опасное кровотечение. А Джонатан покачал головой и попытался вырвать у меня рубашку. В конце концов я смогла только обнять его.

Только тут до меня дошло, что я потеряла. Джонатан был со мной всегда, даже в годы нашей разлуки, и эта мысль согревала и утешала меня. Теперь мне осталась только огромная отвратительная пустота. Я потеряла самое главное в своей жизни. У меня больше нет ничего, я одинока, вся тяжесть мира обрушилась на меня — и никого нет рядом, чтобы помочь мне. Я совершила ошибку. Я хотела вернуть Джонатана. Лучше бы я повела себя как эгоистка. Лучше бы он отвергал меня до конца времен, чем чувствовать такое огромное горе, от которого попросту некуда деться.

Я еще долго прижимала его к себе, пока его кровь не похолодела, пока моя одежда не пропиталась этой остывшей кровью. Я не помню, как оторвалась от Джонатана. Не помню, как оставила его тело в лесу, как бежала среди деревьев и кричала, умоляя небеса пощадить меня и позволить мне умереть. Пусть для меня тоже все будет кончено. Я не могла жить без него. Я не помню, как оказалась на шоссе, где меня подобрали шериф и его помощник. Только когда меня усадили в машину и защелкнули на моих запястьях наручники, я поняла, что хочу вернуться в лес, к Джонатану, хочу умереть рядом с ним, чтобы мы вечно были вместе.

Глава 50

Париж

Наши дни

Узкий парадный холл городского дома заставлен ящиками. Деревянные планки свежие, шершавые. Молоток, гвозди и рабочие перчатки лежат на высоком столике вместе со стопкой непрочитанной почты. Люк спускается по лестнице, держа в руках мраморный бюст. Ему тяжело, он покраснел. Бюст — второй из пары, которая должна отправиться в музей Баргелло во Флоренции. Это один из многих итальянских музеев, в котором хранится превосходная коллекция скульптуры эпохи Возрождения. Был вариант отправить бюсты в галерею Уффици, но предпочли все же Баргелло. Первый из них уже упакован в ящик. Со стены за этой деятельностью наблюдает единственное произведение искусства — портрет Джонатана, угольный набросок, который Ланни забрала из дома Адера. Портрет перевесили сюда из спальни, хотя Люк не имел ничего против того, чтобы картина осталась на месте. Ревновать к тому, кто изображен на портрете, для Люка все равно что ненавидеть золотой рассвет или собор Нотр-Дам.

Ланни выходит из кабинета с запечатанным конвертом в руке. В конверте — письмо с извинениями за то, что эти произведения искусства находились вдали от законных владельцев, кто бы это ни был, по прошествии такого долгого времени. Письмо, к которому прилагается полный перечень произведений искусства, аккуратен, но несколько туманен. Подробности того, кем, как и когда был приобретен тот или иной шедевр, опущены. Ланни работала над перечнем несколько дней; она прочитала Люку вслух несколько вариантов, прежде чем был выбран окончательный. Они работают в латексных перчатках, так что на вещах не останется отпечатков пальцев. Ланни организовала отправку и пожертвование безымянных даров через своего парижского юриста, которого выбрала специально из-за его репутации. Этот специалист отличается преданностью клиентам и гибким отношением к букве закона. Она не опасается, что из-за этих посылок ее смогут выследить. Выследить ее не должны, как бы ни старалась администрация музеев и все прочие получатели предметов из ее коллекции.