Алма Катсу – Употребитель (страница 62)
«Где ты? — написано в письме. — Я не думал, что ты собираешься уехать на моей машине так надолго. Пытался дозвониться тебе на мобильный, но ты не берешь трубку. Все в порядке? Не было ли аварии? Ты не пострадал? Я волновался за тебя. ПОЗВОНИ МНЕ».
Далее Питер перечислил все свои телефонные номера и номер мобильника жены.
Люк, стиснув зубы, закрывает письмо. «Он боится, что я его обманул. Или думает, что я чокнулся», — догадывается Люк. Он понимает, что ведет себя странно — и это еще мягко говоря. Люди в городе привыкли при нем замолкать. Никто давно не упоминает о Тришии и разводе, о смерти его родителей. Люди не верят, что он сможет совладать с этим грузом бед. До этого мгновения Люк не осознавал, что, покинув город с этой женщиной, он отвлекся от своих переживаний. Уже несколько месяцев у него ни дня не было, когда бы он не был несчастен. Впервые за долгое время он способен думать о дочках без желания разрыдаться.
Люк делает глубокий вдох и медленно выдыхает. «Не делай поспешных выводов», — мысленно говорит он себе. Питер ведет себя тактично и терпеливо. Он не угрожает, что позвонит в полицию. В данный момент Питер — самый сдержанный и здравомыслящий человек в жизни Люка. «Наверное, — думает Люк, — это потому, что Питер — новичок в Сент-Эндрю». Молодой врач пока не заразился наследственной отчужденностью этого городка, холодным эгоизмом, пуританской приверженностью к осуждению.
Люку хочется позвонить Питеру. Питер — это его связь с реальным миром. С миром, который существовал до того, как Люк решился помочь Ланни бежать от полиции до того, как он выслушал ее фантастическую историю, до того, как он переспал с пациенткой. Питер мог бы помочь Люку уйти с края обрыва. Люк делает еще один глубокий вдох. Вопрос в том, хочет ли он, чтобы его уговорили уйти?
Он снова открывает письмо Питера и щелкает значок «Ответ». «Извини за машину, — пишет он. — Скоро я ее где-нибудь оставлю, а полицейские найдут и вернут тебе». Люк размышляет над написанным и осознает: на самом деле он написал о том, что уехал и не вернется. Он чувствует невероятное облегчение. Прежде чем щелкнуть по значку «Отправить», он добавляет к письму слова: «Забери мой пикап. Он твой».
Люк заходит в туалет, а потом возвращается к машине. Ланни уже сидит на переднем сиденье и смотрит прямо перед собой с невеселой улыбкой.
— Что-то случилось? — спрашивает Люк, поворачивая ключ в зажигании.
— Ничего… — Ланни опускает взгляд. — Ты ушел в туалет, а я решила расплатиться по счету и увидела, что за стойкой есть в продаже спиртное. Ну, я попросила бутылку «Гленфиддих».[16] А барменша отказалась мне ее продать. Сказала: «Дождись, пока твой папочка вернется из туалета. Захочет купить — вот пусть он и покупает».
Люк хватается за ручку на дверце:
— Если ты хочешь, я схожу…
— Не надо. Дело же не в виски, а… Просто такое происходит то и дело. Меня тошнит от этого, вот и все. Вечно меня принимают за подростка и обращаются как с ребенком. Может быть, я слишком юно выгляжу, но мыслю я совсем не как ребенок, и мне противно, когда со мной себя так ведут. Да, я понимаю: порой юная внешность помогает, но, господи… — Она сжимает ладонями виски, качает головой и вдруг расправляет плечи. — Давай-ка устроим ей шоу. Пусть у нее крыша съедет.
Люк не успевает опомниться, а Ланни хватается за воротник его куртки и притягивает его к себе. Их губы соприкасаются в долгом поцелуе. Они не отрываются друг от друга, пока у Люка не начинает кружиться голова. За плечом Ланни, через стекло в дверце машины Люку видна застывшая за стойкой барменша. Ее губы сложены испуганным «о», глаза вытаращены.
Ланни отпускает Люка, хохочет и хлопает ладонью по приборной доске.
— Вперед,
Люк не смеется. Он машинально вытирает губы:
— Не делай так. Мне неприятно, что меня принимают за твоего отца. Из-за этого я себя чувствую…
«Ужасным человеком», — думает он, но вслух не произносит.
Ланни тут же успокаивается, краснеет от стыда и беспомощно смотрит на свои руки.
— Ты прав. Прости. Я не хотела тебя смущать, — говорит она. — Больше такое не повторится.
Глава 37
То блаженное соитие на кушетке не стало последним. Мы пытались встречаться как можно чаще, хотя обстоятельства были, мягко говоря, неблагоприятными. Местами наших встреч бывали то сеновал в сарае на краю пастбища, где сено благоухало цветочками люцерны (а потом нам приходилось отряхивать с одежды семена и стебельки), то конюшня при доме Сент-Эндрю, где мы забирались в кладовую и занимались любовью рядом с поводьями, седлами и сбруями.
Во время этих встреч с Джонатаном, даже в те мгновения, когда я чувствовала его дыхание, когда капельки его пота капали на мое лицо, я, к собственному изумлению, ловила себя на мыслях об Адере. Изумляло меня то, что я чувствовала себя виноватой, изменяя ему. Ведь мы с ним в некотором роде были любовниками. Ощущала я и подспудный страх. Я боялась, что Адер меня накажет — не за то, что я отдавалась другому мужчине, а за то, что я этого мужчину любила. Но почему я чувствовала вину и страх, если делала именно то, чего он от меня хотел?
Возможно, потому, что в глубине сердца я знала, что люблю Джонатана, и только его. Он всегда выходил победителем.
— Ланни, — прошептал Джонатан, целуя мою руку. Мы с ним лежали на сене, тяжело дыша. — Ты заслуживаешь лучшего.
— Я готова встречаться с тобой в лесу, в пещере, на поле, — отозвалась я, — если бы только так мы могли встречаться. Мне все равно, где мы. Важно лишь то, что вместе.
Красивые слова, слова влюбленных. Я лежала на сене рядом с Джонатаном, нежно гладила его щеку, но ничего не могла поделать со своими мыслями. А они странствовали в опасные места, заглядывали в такие уголки, куда было бы лучше не соваться. К примеру, это были обстоятельства, связанные с моим поспешным отъездом из Сент-Эндрю тремя годами раньше и последующим молчанием Джонатана. С тех пор, как я вернулась домой, он ни разу не спросил меня о ребенке. Ему хотелось расспросить меня; я чувствовала это всякий раз, когда мы оба вдруг надолго умолкали, когда я ловила на себе его серьезный и печальный взгляд. «Когда ты уехала из Сент-Эндрю…» Но эти слова не слетали с его языка. Возможно, он предполагал, что я сделала аборт — ведь о такой возможности я упомянула в тот день в церкви. Но мне хотелось, чтобы Джонатан узнал правду.
— Джонатан, — произнесла я негромко, играя прядями его волнистых черных волос, — ты никогда не задумывался о том, почему отец отослал меня из города?
Я почувствовала, что мой возлюбленный затаил дыхание. Немного погодя он проговорил:
— Я узнал о том, что ты уехала, только тогда, когда было слишком поздно… Я плохо поступил. Следовало разыскать тебя, позаботиться, чтобы ты не попала в беду, чтобы ничего не сотворила с собой… — забормотал Джонатан, рассеянно перебирая ленточки на моем корсаже.
— А как мои родные объясняли мой отъезд? — спросила я.
— Они говорили, что послали тебя ухаживать за заболевшей родственницей. После того как ты уехала, они почти ни с кем не разговаривали, замкнулись в себе. Как-то раз я встретил одну из твоих сестер и спросил у нее, есть ли от тебя вести и не могла ли бы она дать мне адрес, чтобы я мог тебе написать, но она убежала прочь, ничего мне не сказав. — Джонатан приподнял голову и посмотрел мне в лицо: — Все было не так? Ты ни за кем не присматривала?
Я могла бы рассмеяться над его наивностью:
— Присматривать нужно было только за мной. Меня отослали рожать. Мои родители не хотели, чтобы об этом кто-нибудь узнал.
— Ланни! — Джонатан прижал пальцы к моей щеке, но я оттолкнула его руку. — И ты…
— Ребенка нет. Был выкидыш.
Теперь я могла произносить эти слова, не вкладывая в них особых чувств. И голос не дрогнул, и ком не сжал горло.
— Мне так жаль тебя. Тебе столько всего пришлось пережить, ты была совсем одна… — Джонатан сел, он не мог оторвать глаз от меня. — Скажи, все это как-то связано с тем, что ты оказалась рядом с этим мужчиной? С Адером?
Я почувствовала, как мрачнеет мой взгляд:
— Я не желаю говорить об этом.
— Какие муки ты пережила, моя бедная отважная Ланни? Тебе следовало написать мне, сообщить о том, что у тебя и как… Я бы все сделал для тебя, все, что только мог… — Он обнял меня и привлек к себе, но, хотя мое тело только этого и желало, я отстранилась. — Неужто я сошел с ума? Что… Что мы творим? Неужели я принес тебе мало бед? Какое право я имею снова сближаться с тобой, будто все это — какая-то игра? — Джонатан схватился за голову. — Ты должна простить меня за мою самовлюбленность, за мою глупость…
— Ты меня ни к чему не принуждал, — сказала я, чтобы успокоить его. — Я тоже этого желала.
Если бы только я могла взять свои слова обратно… Не стоило начинать разговор о ребенке. Он умер, его не было на свете. Я проклинала себя за эту жестокость. Мне захотелось, чтобы Джонатан узнал, какие страдания я пережила, чтобы он осознал свою вину в моей несчастной доле, но вышло так, что мой выстрел аукнулся мне рикошетом.
— Так не может продолжаться. Меньше всего мне сейчас нужны такие… осложнения. — Джонатан откатился от меня и встал на ноги. Заметив в моем взгляде боль и обиду, он продолжал: — Прости меня за откровенность, дорогая Ланни. Но ты прекрасно знаешь, что у меня есть семья, жена, маленькая дочка и обязанности, от которых я не могу отказаться. Я не могу подвергнуть опасности счастье моих близких ради украденных мгновений радости с тобой. И… у нас нет будущего. Его не может быть. Продолжать встречаться было бы больно и несправедливо.