Аллу Сант – Отвар от токсикоза или яд для дракона (страница 34)

Повитуха честно сказала, что у нее нет опыта сращивания внутренних органов, которые тут наверняка задеты, она умеет только сращивать ткани, но все равно приложит все усилия для того, чтобы спсти Лидию. Только действовать надо сейчас, пока стазис еще полностью не спал и она не ощущает боли. Я понял намек и поспешил покинуть комнату.

Я медленно шёл по коридору грязной таверны, всё ещё держа сына у груди, и впервые за всё время позволил себе просто чувствовать, как он дышит, как его крошечные пальцы цепляются за меня, как жизнь возвращается. И этот звук — тихий, ровный, упрямый — был самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышал.

Я спустился вниз по скрипучим ступеням, стараясь идти медленно, чтобы не тревожить ребёнка, но каждая ступень отзывалась в висках, будто молот ударял по черепу. Внизу было пусто и это радовало. Меньше всего я сейчас был готов иметь дело с веселой пьяной компнией.

В воздухе висел запах дыма, мокрой древесины и старого эля. Всё это странным образом успокаивало: жизнь шла где-то рядом, как будто мир не заметил, что наверху решается всё, что мне дорого.

Я уселся в углу, держа сына у груди, и прислушался к его дыханию. Он не спал, но и не плакал — лишь тихонько шевелился, будто ловил ритм моего сердца. Иногда издавал короткие, неровные звуки, похожие на всхлипы или вздохи, и каждый раз я боялся, что это может быть началом чего-то плохого. Я прижимал его крепче, стараясь, чтобы он чувствовал моё тепло, мою магию, мою жизнь.

Сверху, из комнаты, где осталась повитуха, доносились едва различимые звуки — приглушённые шаги, тихий звон металла, потом — тишина. От этой тишины хотелось выть. Я ловил себя на том, что каждый раз, когда наступает пауза, перестаю дышать, будто тело само решает: если она замолкла — всё кончено. Но потом снова слышался лёгкий шум, и я продолжал жить. Только легкие всполохи магии, говорили мне о том, что повитуха все еще работает.

Минуты тянулись, как вязкая смола. Я не мог сидеть на месте: вставал, делал несколько шагов туда-сюда, потом снова садился. Сын будто чувствовал моё состояние — его дыхание учащалось, маленькие пальцы судорожно цеплялись за кожу, и я шептал, стараясь говорить спокойно:

— Тише, малыш. Всё будет хорошо. Она сильная, слышишь? Она сильнее, чем кажется. Ты должен ей верить. Мы оба должны.

Он, конечно, не понимал, но эти слова будто немного снимали напряжение. Я чувствовал, как его тело расслабляется, как дыхание выравнивается. Я гладил его по спине, по крошечным плечикам, и думал, что если Лидия не выживет, я всё равно не позволю ему знать, что такое одиночество. Я отдам всё, что у меня есть, чтобы он вырос и жил. Чтобы в нём не было того холода, который пришлось в детстве испытать мне самому.

Время перестало существовать. Я не знал, сколько прошло — час или вечность. Огонь в очаге начал тухнуть, и я машинально подбросил дров, одной рукой не отпуская сына. Когда языки пламени вновь вспыхнули, тени на стенах задвигались, и вдруг в этих тенях мне почудилось движение наверху. Я вскинул голову, сердце ударило так сильно, что я едва не вскрикнул.

Шаги. Медленные, тяжёлые, но уверенные. Потом скрип двери. Я поднялся с места, даже не осознавая, что делаю, и уже через мгновение повитуха появилась на лестнице. Её лицо было бледным, волосы выбились из-под платка, руки дрожали.

— Ну? — голос мой прозвучал грубее, чем я хотел. — Скажите!

Она остановилась, перевела дыхание и только потом ответила.

— Я сделала всё, что могла, — устало сказала она. — Всё, что позволили силы и время. Теперь остаётся только ждать.

Мне показалось, что эти слова ударили громом. Я шагнул к ней ближе.

— Что значит “ждать”? Она будет жить?

Повитуха посмотрела на меня долгим, прямым взглядом, и в нём не было жалости — только честность.

— Пока да. Но она очень слаба. Всё зависит от того, выдержит ли её тело, когда действие стазиса начнёт спадать. Раны глубокие, но я как смогла все срастила. Кровотечение остановлено, дыхание ровное. Если к утру не станет хуже— она выживет. Вот только насчет того сможет ли она еще родить гарантий дать не могу.

Я стоял, не в силах выдохнуть. Сын шевельнулся, и я автоматически прижал его ближе, будто он мог защитить меня от страха. Повитуха шагнула ко мне и заглянула в лицо ребёнку.

— Он спокоен, — сказала она тихо. — Это хороший знак. Дети чувствуют. Если бы было плохо, он бы кричал. А так... он знает, что она борется и не мешает. Вам нужно начать искать ему кормилицу, шансов, что у матери появится молоко мало.

Я кивнул, не находя слов. Повитуха вздохнула, вытерла лоб и добавила уже мягче:

— Вы оба должны отдохнуть. Ей понадобится ваша сила, и ему тоже. Я останусь рядом. Если что-то изменится — позову.

Я хотел что-то сказать, но комок в горле не позволил. Только кивнул, едва заметно. Она ушла обратно наверх, а я остался внизу, стоя среди тусклого света и потрескивающего огня.

Мальчик снова тихонько пошевелился. Его дыхание стало ровнее, лицо расслабилось, и я почувствовал, как к глазам подступают слёзы, которые невозможно было сдержать. Я не плакал, не стонал, просто стоял, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри меня впервые за многие годы становится по-настоящему тихо.

Ожидание. Всего лишь ожидание. И, возможно, впервые в жизни я понял, что именно в нём — самая страшная форма боли.

Глава 28. Истина вместо истинности

Лидия Викторовна

Сознание возвращалось медленно, будто кто-то поднимал меня со дна густой, холодной воды. Я не сразу поняла, где нахожусь — сначала были только отдаленные звуки: чужое дыхание, хриплый треск огня, редкие шаги где-то неподалёку. Потом пришло ощущение тела — тяжёлого, неподвижного, как будто не моего. Я попыталась вдохнуть глубже и едва не вскрикнула: внутри всё горело. Но вместе с болью появилась и мысль, такая отчётливая, что на мгновение перекрыла всё остальное.

Ребёнок.

Я резко попыталась повернуться, но тело не слушалось, мышцы отозвались тупой волной боли, а воздух сжался в груди. Нет, только не это. Только не потерять его. Я должна услышать его, должна знать, что он жив. «Пожалуйста», — выдохнула я одними губами, не зная, к кому обращаюсь.

Мир вокруг постепенно становился плотнее, очертания — яснее. Потолок над головой, потрескавшийся, с пятнами копоти. Я видела его раньше. Вот оно дежавю. Тот же самый потолок я видела, как только попала в этот мир, в этом не может быть сомнений. Да, этот перекошенный балочный потолок, старое дерево, потемневшее от дыма, — таверна. Та самая, где всё началось. Судьба явно обладала странным чувством юмора.

Я попыталась пошевелить рукой, и боль пронзила тело насквозь. Где-то в груди подскочила паника — живая, острая. Всё внутри было чужим, как будто кто-то разрезал меня и сшил заново. Я чувствовала стянутость, слабость, тяжесть внизу живота, но боль отступала перед главным вопросом: где мой ребёнок?

— Ребёнок… — прошептала я, не узнавая собственного голоса. Сухо, хрипло, будто я не говорила годами.

Поверх дыхания донёсся тихий звук — плач. Едва слышный, но настоящий. Он был где-то рядом, и этот звук стал якорем, вернувшим меня к жизни. Я не знала, плачу ли сама, но слёзы жгли глаза, и я не пыталась их остановить. Главное — он жив, мое маленькое чудо живо.

Я закрыла глаза, собирая остатки мыслей в крошечные, чёткие образы: его крик, его движение внутри меня, холод камня в колодеце… а теперь — тепло. Кто-то рядом. Сильное, ровное дыхание, запах магии и пепла, смешанный с чем-то до боли знакомым.

Фарим.

Он здесь. Это его тепло, его магия, этот глухой ритм, похожий на раскат грома. Я не видела его, но знала — он держит нашего ребёнка. Это вызвало что-то напоминаеющее улыбку.

Я попыталась снова открыть глаза и на этот раз смогла. Свет от огня плясал на стенах, по полу тянулись длинные тени, а в кресле, чуть в стороне, сидел он. Уставший, растрёпанный, но живой. На груди у него, укрытый плащом, спал наш сын.

Я не могла вымолвить ни слова, только смотрела. Мир перестал быть болью. Осталась лишь тишина и два дыхания — одно ровное, тяжёлое, другое лёгкое, как шорох крыльев. И всё, что я могла сделать — дышать с ними в унисон.

Я попыталась позвать его, но голос предательски застрял в горле. Воздух выходил хрипом, будто я пыталась говорить сквозь пепел. Фарим поднял голову мгновенно, и в его взгляде мелькнуло то странное выражение, которое я не могла описать — смесь облегчения, страха и чего-то почти нежного. Он быстро наклонился ко мне, оставив ребёнка на кресле, накрытого плащом, и тихо произнёс, как будто боялся меня спугнуть:

— Тихо… не трать силы понапрасну, слышишь? Всё хорошо. Всё уже позади.

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как пересохло горло, и прошептала:

— Лекарь… ты должен знать… он…

Он покачал головой, прижимая пальцем мои губы, и от этого жеста сердце болезненно сжалось.

— Потом, Лидия. Сейчас не нужно. Ты и так очень слаба.