Алла Малашенкова – Партия с тенью (страница 9)

Следующие три дня прошли в рутине, которую я обычно «люблю»: базы данных, архивы, звонки, просмотр камер наблюдения.

Только на этот раз привычная работа ощущалась иначе – словно я копаюсь в паутине, которую сам не вижу. Я представил банку с паутиной, и я опускаю туда руку, не зная, есть ли там ядовитый паук. Обязательно ядовитый.

Северцев говорит: «Детектив – это не озарения, а терпение и внимание к мелочам».

Я терпел. И собирал нити.

17 июня, утро.

Я пришёл на работу совсем рано. Сел за стол, глянул на часы на стене – показывали 8:05.

Работал часа полтора – поднял голову, посмотрел снова.

8:20.

Я моргнул. Посмотрел на свои наручные – 9:35.

Странно. Может, часы на стене отстают? Но вчера они шли нормально.

Спустился к дежурному:

– Василич, часы у меня в кабинете правильно выставлены?

Он глянул:

– Ага. Сверял утром с телефоном.

Я вернулся в кабинет, посмотрел на настенные часы – теперь показывали 9:30. Почти как мои.

Решил – глюк. Переработка.

Все тот же кабинет на третьем этаже. Окна открыты настежь, но толку мало – ветра нет, воздух стоит, как в бане. Вентилятор на столе гоняет горячий воздух из угла в угол. На подоконнике – вчерашний пластиковый стаканчик с остатками кофе, покрытыми мухами.

С утра до вечера я просматривал старые дела о пропавших людях, поднимал списки постояльцев турбазы за два последних года, сверял банковские операции и биллинг телефонов. Распечатки, таблицы, ксерокопии – всё это громоздилось на столе, как курган.

Коллеги косились:

– Громов, опять в работу упёрся?

Я только махал рукой.

Во время обеденного перерыва я вышел в столовую.

Взял поднос, какую-то еду, сел у окна. Ел котлету и вдруг заметил: узор на клеёнке – чёрно-белые квадраты. Как шахматная доска.

Я отвёл взгляд. Посмотрел на пол – плитка тоже чёрно-белая, в шахматном порядке.

Окна – старые рамы делят стекло на квадраты. Шесть на шесть.

Я закрыл глаза, потёр переносицу.

– Громов, ты чего? – спросил кто-то.

– Голова болит, – ответил я.

Вышел на улицу. Закурил.

Посмотрел на тротуар – плитка уложена квадратами. Чёрная, серая, белая.

Чёрт. Я начинаю сходить с ума.

Вечером мы с Северцевым пересекались в его кабинете, обменивались сухими сводками.

Его кабинет – на четвёртом этаже, угловой. Окна на два фронта, стены завешаны картами района и доской с фотографиями. На столе – старая лампа с зелёным абажуром, пепельница, всегда полная. Пахнет табаком и бумагой.

Он был сосредоточен, курил больше обычного. Пепельница переполнялась к обеду, к вечеру в ней уже лежала целая гора окурков.

Мы оба чувствовали: за этими пропажами скрывается что-то странное. Не просто несчастный случай. Не просто бегство от семьи. Что-то другое.

– Максим, ты тоже видишь сны? – спросил он внезапно.

Я поднял голову от документов:

– Какие сны?

– Про шахматы.

Я замер.

– Да. Каждую ночь. Откуда вы знаете?

Он затушил сигарету:

– Потому что мне тоже снятся. С того дня, как мы побывали на острове.

Мы смотрели друг на друга.

– А мне раньше приснилась. А что вам снится? – спросил я.

– Доска. Странной формы. Фигуры двигаются сами. Я пытаюсь понять, чей ход, но не могу. И каждый раз, когда падает фигура, я слышу крик. Далёкий, словно из-под земли.

У меня мурашки побежали по коже.

– Эта доска тором называется. Мне тоже снится. Только я ещё видел лица. Это когда первый сон был. В фигурах. Будто они живые. – Я умолчал, что видел именно лицо шефа. Зачем пугать человека почем зря?

Северцев кивнул:

– Я думал, мне одному. Но если тебе тоже… Значит, это не случайность.

– Что это может быть?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Внушение? Коллективная галлюцинация? Или… что-то другое.

– Что-то другое – это что?

Он не ответил. Только закурил снова.

20 июня, около полуночи.

Глаза слипались, голова гудела. В кабинете – только я, и еще ночной дежурный внизу, который, скорее всего, дрых у телевизора. За окном – пустая парковка, фонари, редкие машины на дороге.

Я глянул на наручные часы – 23:40.

Посмотрел на настенные – 23:15.

Опять отстают. Блин.

Я встал, подошёл к настенным, подкрутил стрелки. Поставил 23:41.

Вернулся к столу.

Через минуту глянул снова – настенные показывают 23:20.

Я почувствовал холодок.

Это уже не глюк.