Алла Малашенкова – Как я жил на… (страница 1)
Алла Малашенкова
Как я жил на…
Пролог
Жизнь прожить – как поле перейти, для кого-то чистое и ровное, с цветами и тропинкой, одной, устремленной в светлое будущее; а для кого-то, и таких очень много, это поле перепахано вкривь и вкось, никаких тропинок, да еще идет ледяной дождь, да дует ветер, сшибающий с ног, а ноги вязнут в чавкающей грязи и идти становится все тяжелее. Но и те, и другие, доходят до очередной черты, за которой – неизвестность. Нет, не глобальный апокалипсис, а очередная эпоха перемен, жить в которой не желает никто и никому.
Пролог обещал трудности, и он не обманул. Черта, о которой говорилось, оказалась невидимой границей, скорее ощущением, чем физическим препятствием. Как будто воздух сгустился, приобрел металлический привкус, а привычный шелест листьев сменился глухим гулом, похожим на жужжание гигантского роя пчел. Те, кто прошел через поле, – и те, чьи пути были устланы цветами, и те, кто брел по грязи, – оказались на обширной, бесплодной равнине, похожей на застывшую лаву. Небо здесь было не голубым, а тускло-серым, словно выцветший холст, на котором небрежно разбросаны редкие, мертвенно-белые облака.
Солнце, если вообще можно было так назвать бледный, безжизненный диск, лишенный тепла и света, изредка появлялось из-за туч. Его лучи, доходя до земли, не согревали, а, скорее, пронизывали насквозь, оставляя ощущение холода, пробирающего до костей. Растительность на этой равнине отсутствовала полностью. Только редкие, черные камни, похожие на окаменевшие слезы, да выжженная земля, покрытая тонким слоем серой пыли, расстилалась до самого горизонта.
Ветер, который встречал путников на поле, здесь стих, оставив после себя лишь давящую тишину, нарушаемую лишь редким скрипом, словно где-то в глубине земли скрежетали исполинские механизмы. Люди, оказавшиеся на этой равнине, были разбиты, истощены и дезориентированы. Их оптимизм, если он вообще существовал, испарился без следа. Цветы, которые несли с собой оптимисты, увяли и осыпались, превратившись в бесполезный мусор. Даже те, кто прошел через грязь и бури, потеряли свою целеустремленность. Они сидели на холодной земле, с пустыми глазами, устремленными в беспросветное серое небо.
Первые дни были посвящены выживанию. На равнине не было ни воды, ни пищи. Люди пили дождевую воду, собирая её в выдолбленные куски камня. Еда представляла собой лишь случайные находки – чаще всего редкие, горькие коренья. Люди делились этим скудным пропитанием, забыв о прежних враждебных отношениях. Общее бедствие сблизило их, хотя и не принесло утешения.
Вскоре начали появляться странные звуки – глухой гул, переходящий в вибрирующий скрип. Из глубин земли начали выползать огромные механические существа, не похожие ни на что земное. Они были из блестящего, синего металла, с множеством щупалец и вращающихся дисков. Их цель оставалась неизвестной, но страх, застывший в глазах людей, говорил сам за себя. Началась новая эра, эра выживания среди бесчисленных монстров на холодной, бесплодной равнине, где никакого света не видно на горизонте, а только безмолвная угроза и неизбежное будущее. И не было никакой надежды, только бесконечная, холодная, покрытая пеплом равнина…
Как я жил на…
Я живу на улице Свердлова в прекрасном доме о двух комнатах под номером 298. Вы могли бы подумать, что улица уж очень у нас длинная, аж под триста домов! Спешу удивить, на моей улице дом только один и он – мой. Удивились? На самом деле все еще сложнее и во многом моя судьба своими крутыми поворотами связана именно с этим обстоятельством.
Так вот, мой дом оказался на перекрестке трех улиц, одна из которых прерывалась на мне под номером 123 и продолжалась метров через триста после номера 65 по улице Чапаева до самой балки, а другая продолжалась с номера 99 и заканчивалась 113-ым, чтобы продолжиться уже после балки. Догадались? Ну, конечно, мы же на Нахаловке, где закон не писан и исполнять, казалось бы, нечего. Уже и старожилы не могут объяснить, кто как строился и почему местные Советы допустили этот, извините за прямоту, форменный беспорядок.
И все-таки мой дом стоял в этом ряду как бы особняком, не в том смысле, что большой и красивый, а совсем наоборот. Купил я его довольно дешево, наверное, потому и купил, иначе пришлось бы снимать квартиру. Искал я его, сами понимаете, долго, и сейчас думаю, что не мог я его не найти. Это судьба, рок, если хотите. Нет, вы не думайте, что стены из самана и крыша соломенная, не настолько все плохо. Стены кирпичные, правда, тонковатые и зимой промерзают, но ничего, жить можно. Главное, как мне объяснили мои новые соседи, это крыша.
Вот здесь мне «повезло» – шифер на ней сверкал, почти новый. Вы скажете, что шифер сверкать не может? Я вам скажу определенно – еще как может, открываешь люк на чердак и любуйся, это надо видеть – очень красиво. Но иногда протекает. Снова вы скажете, что я – лентяй, не хочу крышу подремонтировать! Ничего подобного, ремонтировал и сам, и главного специалиста по покрытию, соседа деда Григория, приглашал. Все сделали, как положено, за неполных три недели. В конце работы не забыли обмыть конец моих страданий, почти вся улица радовалась моему счастью. На следующий день, невзирая на похмелье, я упорно продолжал радоваться, вплоть до обеда.
Я не могу не гордиться, с какой скоростью мне удается в последнее время подставлять всевозможные емкости под рвущуюся сквозь потолок воду. Дождь есть дождь. Но все же это был финиш, сил на неравную борьбу уже не было. Позже мой другой сосед, кстати, бывший работник органов, объяснил мне этот феномен. Он загадочно поглядел мне в глаза и сказал сакраментальную для меня фразу:
– Ты, брат, не обижайся, но ты не с той крыши ремонт начал.
Если вы сразу поняли, о чем идет речь, то можете дальше не читать, хотя, если больше нечего, то конечно…
А жили мы на нашей улице неплохо, особенно те, кто поставил вокруг своего дома ограду в виде непроницаемой стены высотой метра этак с два. Я тоже постоянно собирался это сделать, да все руки не доходили. Зато воображение рисовало картину за картиной, куда тебе Канарские острова, когда вот тут, под твоим же боком оазис можно сотворить и делать там, ну… все что душе угодно.
А иначе – выйдешь во двор, а соседи тебя уже стерегут, пообщаться им приспичило или, еще лучше, они задумали что-то сделать, да вот тебя только не хватало, ведь только ты это можешь. Пробовал выйти во двор в одних трусах, так столетние соседки обхихикали. Теперь пройти по улице невозможно, до сих пор хихикают. Так мне приходится во двор по нужде при полном параде бегать. Да и вообще, как можно что-либо сделать во дворе, если хоть один критик да найдется, вон – голова соседа уже торчит в заборе, глядит, гад, а правильно ли я инструмент держу, или, может быть, гвоздь не того размера забиваю. А у меня, понимаете, не скобяной магазин, чтобы на каждый случай нужный гвоздь забить! Итак, чтобы заставить себя выйти во двор, приходится очень долго заниматься аутотренингом или, скажем, медитацией. Поскольку во двор я выхожу теперь редко, у меня появилось достаточно времени для чтения и всяческих там экспериментов. Теоретически я подкован – дай бог каждому, а на практике еще успею, когда забор поставлю.
Есть еще одна проблема для моих соседей (заметьте, не для меня!). Я к своим тридцати годам не женат. Увы, не повезло. Не каждому же. А вот им кажется, что не в этом дело. Просто я инфантильный, а девушки смелых любят и деятельных. Ну, вот, к примеру, взять мой дом… И так далее. Это можно слушать долго, пока не стемнеет, и соседям не нужно будет смотреть последние известия с полей. Иногда я очень становлюсь благодарным нашим двум разъединственным телевизионным программам, которые регулярно вещают на массы такие нужные передачи, иначе мне не было бы спасу.
Зато в воскресные дни я встаю первым на нашей улице и – прямиком на базар, прямо к его открытию. Базар наш уникален по своей сути. Без народа он представляет собой жалкое зрелище: ободранные стены магазинов и складов, лужи прямо посередине единственной пригодной для открытой торговли площадки, об общественном туалете разговор мы сейчас вести не будем, и, конечно же, грязь. Наша, советская, родная до тошноты, настолько родная, что никому в голову не приходит ее просто-напросто взять и убрать. Но так не бывает, это слишком просто, поэтому мы только плечами и пожимаем. Зато иногда возникает, как бы между прочим, вопрос: а куда уходят деньги со сборов за право торговли? Но этот вопрос какой-то неудобный, даже почему-то хочется оглянуться, а не услышал ли кто твои мысли? Ну, да ладно, хватит о плохом.
Лучшее, что у нас есть, и этого не отнять, это люди. Как известно, на базаре люди должны подразделяться на две группы: та, которая поменьше – продавцы, а побольше, соответственно – покупатели. У каждой из них разные цели в жизни, и это тоже понятно. Если одни хотят на других заработать, это их, казалось бы, право. Тем более, что не каждый пойдет торговать, стеснительные мы больно, или неправильные, но никто в этом не признается. Поэтому покупатель смотрит на продавца со смесью некоторого высокомерия и, извините, какого-то страха. Какие–то они, то есть, продавцы, не такие. Зато в глазах продавцов покупатели выглядят этакими недоумками и лентяями.