Алла Линская – На одну больше (страница 2)
Каждый вечер он радостно говорит мне:
– Смотри, мы закрыли ещё один месяц аренды!
А я ему:
– Угу, лучше бы коляску купили.
Он:
– Я не знаю, где найти деньги на товар, оплату счетов. Доход от магазина маленький.
А я ему:
– Только бы с доченькой всё было хорошо, мне лицо её не снится.
Мы говорили о разном, на разных языках. Магазин раздражал меня, а муж ещё сильнее. Однажды он пришёл с работы уставший, мы поужинали, и муж впервые за полгода рассказал мне от том, что реально его беспокоит, и там, как обычно, ничего нового – работа, кредиты, не идут продажи, нечем платить за то и за это, нет денег ни на что…
А я ему:
– Только бы доченька была здорова, – и плачу, и плачу…
Почему? Я не знаю. Наверное, гормоны. Потом спустя несколько месяцев, уже после родов, на одной из исповедей я рассказала батюшке о том, что всю беременность была в грехе уныния, отчаяния и печали. Он ответил: это не грех – а предчувствие.
К родам я готовилась заранее. Снова пошла на курсы мягких и естественных родов и вновь была настроена родить сама. Анютку я рожала сама, но долго, никак не наступало хорошее раскрытие, меня часто стимулировали, говорили, не справлюсь, и настаивали на кесаревом, но я не соглашалась, говорила, что буду ждать, терпеть, стараться, и вот спустя 18 часов, боли и мучений я сама родила здоровую первую долгожданную доченьку.
Теперь же мой настрой на естественные роды был ещё более серьёзным, окончательным и бесповоротным. Я была уверена в своих силах как никогда. Одного лишь я боялась нарваться на грубых врачей. На врачей, которые за стимуляцию, за кесарево, за быстрое отсечение пуповины, что они не дадут моей крошке долго полежать на животе и не позволят ей самой доползти до груди. Но у нас же хороший врач, она со мной всю беременность и о планах на роды в курсе. Поэтому будет всё так, как я запланировала.
1 ноября после обеда я смотрела телевизор, время было примерно 16 часов, и тут ОПА!!! Так больно! Резко так тянет! Хм, неужели оно? Первая схватка. Потом тишина. Ничего необычного. Ближе к семи вечера с работы приехал муж, и мы решили всей семьёй прогуляться у моря. Вышли из дома, схватки начали повторяться примерно каждый час. По пути на море зашли в наш магазин, и я поставила товар на приход, чтобы на время роддома мужу было легче работать. Схватки были уже каждые 40 минут, но почему-то мне всё казалось, что это тренировочные или ну уж совсем ещё рано. В роддоме я хотела появиться непременно с хорошим раскрытием, чтобы сразу в родильный зал. После морской прогулки, возвращаясь домой, я висла на каждом дереве, опиралась на все скамейки, схватки были каждые 25 минут. Пришли, поужинали, уложили дочку, время 21:20, муж спрашивает:
– Может, в роддом?
Но я ему:
– Да неее, ещё рано. Давай позвоню нашему врачу?
– Алло, Екатерина Владимировна, это я. О, вы с дежурства и дома, уже спать ложитесь?! А у меня тут схватки, но я терплю, дышу, чувствую себя бодро и замечательно. Схваточки ровные, каждые 25 минут примерно по минуте, мне ехать в роддом или нет?
– Нет, не надо. Поставь папаверин и ложись поспи, приезжай часам к 5 утра.
Ставлю одну свечку, не помогло, ставлю вторую – не помогает. Схватки продолжаются, дышу, муж разминает поясницу. Набрана тёплая ванна, ложусь в неё периодически. В спальне горят свечи. Тишина, мир, покой. Затем схватки всё чаще и чаще, успеваю только немного передохнуть в перерывах – и снова схватка, одна сменяет другую. Голова отключается, ничего не соображаю. Больно. Очень больно. Дыхание переходит в тигриный рык, муж стоит рядом. Кричу ему:
– Массаж не нужен, гаси свечи, едем в роддом! СРОЧНО!
Он пытается меня одеть. Не могу поднять ногу. Стою в домашнем халате и кричу:
– Выходим скорее из дома!
Дохожу из спальни до прихожей, и меня тужит.
Кричу мужу:
– Дима, меня тужит!
– Ну так ведь всё же хорошо, всё под контролем, верно?
– Ты не понимаешь. Я рожаю. Прямо вот сейчас рожаю – и всё.
Время 23:00. Мы дома. До роддома ехать 40 минут. Муж звонит доктору и говорит:
– Екатерина Владимировна, а жену тужит, она кричит, что рожает.
Дальше как в кино: лифт – потуга, вышли из лифта – тужит, в машине меня тужит ещё 6 раз. Едем. Скорость 140, а мы на старой дедушкиной машине, наши в ремонте.
Кричу только одно:
– Димочка, умоляю, быстрее! Доченька, пожалуйста, подожди!
Цепляюсь за ткань сидения, вспоминаю с курсов, что, если ребёнок родится, нужно прижать к груди и укрыть чем-то тёплым. На повороте явно чувствую головку.
Подъезжаем сразу в приёмный покой. Все врачи на крыльце, толпятся, их очень много, тут же скорая, носилки, каталка. Все ждали. Все в шоке. Все суетятся:
– Каталку, срочно на каталку и в родильный зал!
Наша Екатерина Владимировна берёт меня под руку, мы заходим в комнату приёмного покоя, она успокаивает меня и говорит:
– Не плачь, ты доехала, успела, – и тут же санитарам: – Каталка не нужна. Мы будем рожать здесь, на кушетке. Алечка, ты приляг, выдохни, сейчас будет потуга.
Я ложусь, закрываю глаза, тужусь изо всех сил… Пуууух! Плюх! И легко, больше не больно, так хорошо, и на животик на мой бух, и слышу тихий любимый нежный робкий крик, чувствую тёплую мою девочку. Я прижимаю её к себе рукой еле-еле, робко за спинку, и пытаюсь согреть её в этом неуютном холодном приёмном покое, за дверью которого сидят другие будущие мамочки и ждут оформления на роды.
И тут я на весь приёмный покой как затяну:
– Доченька моя, ты мой цветочек, славная моя, ты мой комочек, доченька моя! Я так люблю тебя!
Врачи говорят:
– Ну это чудо, конечно! В приёмном покое у нас ещё никто не рожал и уж тем более не пел.
Это были самые лучшие роды! Удивительные, естественные, природные, лёгкие, да, конечно, несколько экстремальные. На висках моего мужа появилась седина. Такое он видел только в фильме «Такси». В момент, когда я прилегла на кушетку, Диму кто-то из бригады врачей попросил переставить машину, она мешала проезду скорой, его не было пару минут, и когда он снова зашёл в приёмный покой, ему уже показали нашу доченьку, всю такую сморщенную и синенькую. Затем её забрали умывать, взвешивать, а меня наконец-то переложили на каталку и повезли в тёплый, чистый, уютный родильный зал. Муж остался заполнять и подписывать документы.
И вот лежу, тепло, светло, как в операционной. Воды принесли, умыли, укрыли, я вся в блаженстве. Я родила. Родила сама, муж был рядом, мы пережили это вместе, мы справились, мы доехали.
Спрашиваю у доктора:
– Всё хорошо?
– Да, всё хорошо, скоро принесут вашу малышку.
Приносят, показывают в одеялке, умытая. Кладут под лампу, чтобы ей было тепло, мол, замёрзла в приёмном. И всё врачи вокруг неё, врачи. Мне и не увидеть, и не разглядеть, хотя лежит рядом в метре буквально. Одна врач, другая, ещё двое. Ждём неонатолога, и тут слышу тихое:
– Это всё, что я могу сказать!
Мне немного страшно. Что всё?! Подходит другая врач, а та моя, которая наблюдала беременность, где-то рядом вроде стояла, и нет её.
И тут я слышу речь какого-то врача, обращённую ко мне:
– Понимаете, мы не можем не предупредить вас, в общем, тут такое дело, мы обязаны предупредить, у вашего ребёнка подозрение на синдром Дауна. Конечно, это не точно, признаки вроде есть, но вот шумов в сердце нет, а должны быть. По внешним признакам всё сходится, вот гляньте на неё – глаза, брови, челюсть… – и что-то ещё, и ещё, и разговор, и лица, яркий свет, нечем дышать, ничего не слышу, темно.
Небо упало, стало тихо, так тихо. Я смотрю на свою кровиночку и вижу такого чужого ребёнка, я тут же стыжусь этих мыслей, чувств, но ничего не могу с этим поделать. Я не верю им, я не плачу, не кричу, я оцепенела, я ничего не чувствую вообще.
Мужа рядом нет, куда же он пропал? Все врачи разошлись. Пришла Екатерина Владимировна зачем-то и говорит:
– Да нет, Аль, это неточно. Ты найди детские фотографии мужа или родственников. Да врачи сами долго смотрели и сомневались, и вообще ещё неизвестно, какой у вас там тип, ведь их много, и все разные, и случаи, и степени разные!
Я даже не повернула лицо в сторону звука, мне было противно всё то, что она говорит. О ком это она? Кому? Ведь я же всё вижу. Понимаю. Чувствую. Всё это не снится мне. Всё это произошло.
Пришёл муж, он у меня большой мужчина, крупный, рослый, настоящий русский мужик типа Пореченкова. Его затянули в докторский зелёный костюм. Штаны и рубаха не по размеру, он словно зелёная гусеница – если бы он попытался присесть, одежда бы взорвалась на нём. Пришла медсестра и любезно предложила ему снять операционную рубашку и надеть одноразовый халат. Он присел рядом со мной, мы стали поздравлять друг друга, обнимать, поцеловались. Но настоящей радости у меня нет, у меня вообще ничего внутри нет.
– Дима, они сказали, что у нас подозрение на синдром Дауна… «Дауна, Дауна, Дауна…» – как эхо, звучат мысли в моей голове. И слово такое ещё резкое, грубое, и фамилия у этого человека тяжёлая, странная, да и вообще кто он? На тот момент слово «даун» я слышала лишь однажды в 7-м классе как обзывательство. Что такое лишняя хромосома – я не знаю. Что такое синдром – тоже, а синдром Дауна – это что? Видимо, что-то смертельно страшное, раз таким прискорбным голосом и с таким лицом мне сообщала об этом врач.