Алла Лескова – Кошка дождя (страница 11)
Я слышу украинскую речь – и слышу музыку.
Могу долго слушать.
Потому что мама из Николаева, а папа из Запорожья.
Они учились в украинской школе и в их речи до сих пор украинизмы.
Я слышу узбекскую или таджикскую речь – и становлюсь ребенком, потому что там я родилась и выросла.
Я слышу иврит – и со мной происходит что-то невероятное. Потому что много веков назад у моих праотцов все было по-настоящему и навсегда.
А русский просто мой родной язык и самое большое удовольствие.
И я себя спрашиваю – о какой независимости друг от друга мы все говорим?
Мы связаны веками, историей, слезами, радостью и кровью крепче любых деклараций о любых зависимостях, независимостях и созависимостях.
А в остальном я ничего не понимаю.
Снаряды и сердца
В нашем городе дождь.
Я люблю дождь.
Больше, чем солнце.
Но дождь можно любить, когда солнечно в душе.
А когда нет – затяжной дождь вытягивает остатки души и не оставляет надежды.
Но у нас всего лишь идет дождь, подумаешь…
А тоже у нас, только все называют это место, где война, по-другому, просто ад.
Так что пусть идет дождь и днем и ночью.
Пусть вытягивает душу.
Остатки ее пусть рвутся.
Только пусть не рвутся больше снаряды и людские сердца.
Скорбные лица счастливых
Есть люди, которые рождаются со скорбным лицом и одновременно с как бы брезгливым…
Они скорбно и брезгливо проходят по родовым путям, скорбно и горестно сидят на горшке в яслях, скорбно отдаются и наслаждаются… И вообще – с отвращением читают жизнь свою. И с завистью – чужую…
А пока раздаются их нескончаемые стоны про то, что жизнь говно и все люди тоже, жизнь этих скорбных людей проходит в благополучии и полном здравии. Слава те господи.
А в это же время из разных палат нашей онкологической больницы доносится вполне здоровый смех прооперированных или ожидающих операцию людей.
Они все знают уже про себя, но их носогубные складки не опустились в вечной скорби обреченности, они никого не винят и не кричат – за что мне, праведнику, это…
Они помогают друг другу хорошей шуткой, словом, молчанием и взглядом.
Эти люди сидят сейчас за одним со мной столом, разговаривают обо всем и ни о чем и часто гомерически хохочут, потому что живы, всегда были живы и будут еще живее.
Я их всех люблю и восхищаюсь ими…
И совсем чуть – собой тоже… Теперь.
А еще больше я восхищаюсь нашими врачами, которые не выходят сутками из операционных и спасают, спасают, спасают…
Они не ищут плохого в жизни. У них просто нет на это времени. Они настоящие мужики и больше молчат, молчат и спасают…
Без всякой скорби на лице и ежедневного поиска несовершенств мира.
Какой прекрасный опыт я приобрела, какой удивительный…
Которого не пожелаю.
И все же удивительный, и – да – прекрасный.
Ватрухи
А вчера меня навестили девочки с работы, Маша и Лиля.
Они принесли мне большой букет крупных ромашек, который еле поместился в широкую пластиковую банку из-под фурацилина.
Девчонки всегда мне дарят только полевые цветы, хотя я совсем не напоминаю русское поле с его тонким колоском.
Но полевые цветы и правда люблю, наверное, когда-то проговорилась об этом в рабочее время.
Маша так похудела за полтора года, что я узнала о ее визите только по янтарным бусинкам на ее же шлепках, а так бы думала, что одна Лиля пришла. Которая всегда была нетолстой, но на фоне Маши сегодня любой борцом сумо покажется.
Девчонки сделали вид, что я отлично выгляжу, и как бы не заметили мою раздутую на метр влево щеку.
Они сказали:
– Просто отлично смотритесь, сразу видно, что наконец высыпаетесь.
– Ну да, – сказала я, – врете, конечно, но молодцы… А как вам моя щека, нравится? – спросила я зачем-то… Дурацкая привычка задавать вопросы, на которые не хочется слышать ответ…
Девчонки пожали плечами и чрезмерно равнодушно сообщили, что я стала похожа на бурундучка с левым уклоном.
Или на половину пропитого географом глобуса.
Потом они вытащили упаковки очень крупного прозрачного винограда со словами «Вам нужна глюкоза».
И тут же рассказали все свежие новости с работы, а также про то, что в Африке мальчишки писают друг другу на черные курчавые головы, чтобы стать блондинами… И в строку добавили, понизив голос, что эти же африканские мальчики стимулируют эрогенные зоны африканских коров, чтобы улучшить надои молока…
Я глубоко задумалась, а девчонки засмеялись и сказали:
– Вам все равно теперь в Африку нельзя. Там солнце.
Потом я всполошилась, что ничем не угощаю гостей, и стала предлагать то это, то то из холодильника.
А Маша и Лиля сказали:
– Как вам не стыдно, почему вы к нашему приходу не испекли в больнице торт? Почему? Вот так приходи к вам…
А я им говорю:
– Виновата, пошли в кафе, там посидим…
У нас в онкоцентре на седьмом этаже кафе есть, уютное и прохладное. А в палате пекло светит прямо в глаз.
Мы пошли в кафе, и буфетчица сказала:
– Девчонки, возьмите ватрухи… Ватрухи свежие, только привезли.
Маша и Лиля захохотали, очень им слово «ватрухи» понравилось, и все повторяли:
– Надо же… Ватрухи… Прелесть.
А я радовалась, что могу их угостить не только ватрухами, только бы они подольше не уходили…