Алла Эрра – Странная барышня (страница 3)
Из забытья выводит тряска. С трудом открываю глаза, практически выдирая с корнем слипшиеся от замёрзшей влаги ресницы. Бородатый мужчина в странной старомодной шапке на лохматой голове держит за плечи.
— Ох, ты жешь! — восклицает он, видя, что я не совсем окочурилась. — Лизавета Васильевна! Горюшко-то какое! Это ж как вас угораздило-то?! Ой, беда-бедовая!
Мужик скидывает с себя тулуп и укутывает в него.
Несмотря на “ароматы” этой одежды, я просто растворяюсь от блаженства, так как от тулупа исходит тепло. Простое согревающее тепло человеческого тела. Это единственное, что мне сейчас нужно.
Меня берут на руки и куда-то несут под горестные причитания. Последнее, что осталось в памяти — это запряжённая в сани лошадь.
Больше ничего не помню, погрузившись то ли в сон, то ли в беспамятство.
Очнулась от страшного кашля, раздирающего грудь. Всё тело горит и одновременно бьёт озноб. Голова кружится до тошноты. Мутным взором окидываю тёмную комнату с маленьким окошком, сквозь которое с трудом пробивается свет.
Деревня… Старая дача… Глядя на убогую обстановку, это первое, что приходит на ум. Оно же и последнее. Снова теряю сознание, успев поставить себе диагноз. Пневмония.
Ну хоть не утопленница, и то слава богу! А вот вопросов к нему у меня прибавилось…
3
Следующее пробуждение тоже не принесло радости.
Лежу на мокрой от пота постели и хрипло, со свистом дышу, с болью и большим трудом доставляя воздух в лёгкие. Нужно ИВЛ, а то так и умру от нехватки кислорода. Температура тоже не радует: явно под сорок, судя по ощущениям.
— Барыня! Очнулися! — раздаётся звонкий голосок, и надо мной склоняется девушка в простом ситцевом платочке на голове.
— Не кричи, Устя… — с трудом шевеля губами, прошу я. — Дай помереть спокойно.
Устя. Устинья. Я знаю, как её зовут, но не понимаю откуда. Ещё знаю, что это её дед Прохор нашёл меня на берегу реки. Бред воспалённого воображения? Вполне может быть. А на самом деле сейчас лежу в больнице после неудавшейся операции на мозге и жду своей скорой смерти. И плевать! Буду думать, что это всё реальное, а то совсем тошно станет.
— Барыня, — продолжает девушка. — Водицы, могёт? Я ж вас токмо через тряпочку поила. То ж вы седмицу, горемычная, всё мучаетесь.
— Да… Пить…
Из деревянной кружки сделала несколько глотков и снова жуткий, душераздирающий кашель. И так нестабильное сознание опять собралось отправиться на прогулку, но я на последних остатках силы воли вернула его обратно.
— Антибиотики есть?
— Не! Тиботики у нас не водятся. Даже не слыхала о таких. Котики живуть. Расплодилися сильно. Принесть?
— Тогда молока тёплого приготовь, — тихо попросила Устинью. — Мёд липовый туда добавь. Масла коровьего.
— Масло надо у Марии Артамоновны просить… Ой, у Мэри Артамоновны! Не говорите ей, что я по-нашему назвала, а то опять накажет!
Мария Артамоновна Озерская. Девичья фамилия, правда, у неё Кабылина, но сейчас она носит нашу, после того, как охомутала отца и вышла за него замуж. Моя мачеха и, пожалуй, самый ненавистный человек из всех, кого знаю. Считает себя особенной и требует, чтобы величали на английский манер. Эта может и не дать масла для “любимой” падчерицы.
Новым откровениям в своей голове почти не удивляюсь, смирившись со всем происходящим.
— Тама деда баньку топить собирается. Говорит, что и вас попарить не грех. Банька ж от всех хворей помогает! — продолжает Устя щебетать надо мной.
— Категорически нельзя, — медленно мотаю я головой из стороны в сторону. — Угробите.
— Но дед Прохор старый и много знает! Даже читать чутка умеет, ежели большими буквами намалёвано. Раз он сказал, что пользительно, так оно и есть. А ещё, — перешла девушка на таинственный шёпот, — он с бабкой Кривушей сговорился, что за рекой в лесу живёт. Она хоть и ведьма страшная, но с травками дружит.
Местная ведунья? Отлично. Судя по всему, я не совсем в современности оказалась — убранство комнаты прямо кричит об этом. Если это так, то на местных знахарей надежды больше, чем на всяких там врачей, потчующих пациентов ртутью с мышьяком или устраивающих обильные кровопускания. Может и ошибаюсь, но рисковать остатками здоровья совсем не хочется.
— Бабку давайте, а баню не сметь. Потом. Рано пока. Где я?
— У нас с дедушкой. Мэри Артамоновна велела сюда привезть, чтобы заразу всякую в барскую усадьбу не тащить. Сказала, что вы и так скоро богу душу отдадите, а ей не надо мертвечины в доме. Ну, мы вас на сани и сюды. А потом…
Что было дальше, я так и не узнала, опять погрузившись в беспокойный сон.
Слышу шаги… Приподнимаю голову и наблюдаю в свете горящей лучины знакомого мужика. Прохор — это он меня спас. Рядом стоит сухая, небольшого роста сгорбленная старушка. Видя, что я подаю признаки жизни, она подходит ко мне…
С трудом сдерживаю крик. Ведьма! Настоящая ведьма! Вся в шрамах и отсутствует левый глаз. В полумраке и пламени хилой лучины, играющей своими бликами на её лице, создаётся жуткое ощущение, что попала в лапы Бабы Яги.
— Испужалась, милая? — каркает старуха и пытается улыбнуться.
Лучше бы она этого не делала — от такого оскала становится ещё страшнее.
— Извините, — беру себя в руки. — Неожиданно просто.
— Да ты не извиняйся. Самой себе в рожу плюнуть хочется. Я ж раньше красавицей писаной была, пока волки не подрали. Теперь только и остаётся, что бабкой Кривушей век доживать. Но одно уходит, а другие дары появляются… Ну-кась, барыня, дай мне свою руку.
Послушно исполнила приказание. Старуха сняла свой платок, взлохматила седые густые волосы и скороговоркой забормотала с такой интонацией, что аж мурашки по телу побежали.
— Не сеяно, но взращено. Незвано, но пришедшее. Бесами науськанное, лихом обученное. Нет тебе здесь дома. Нет тебе здесь пищи. Дай, луна, терпение. Дай, солнце, радость. Отдай, жнива, силу. Отступи, Ворог Людской, от рабы божьей Лизаветы. Аминь!
И вдруг я почувствовала, как по телу стало разливаться тепло. Не болезненный жар, а что-то мягкое, согревающее. Сразу стало легче дышать. Хотела сказать о новых ощущениях, как внезапно бабка Кривуша вылила мне на лицо кружку ледяной воды и, не давая подняться, прижала к кровати.
— Бог сил дал много, — задумчиво, к чему-то прислушиваясь, продолжила она. — Значит, рано тебе к нему, раз столько отмерил. Но и Диавол глаз положил на душу твою. Старую сгубил и новую хочет.
— Кой дьявол? — пропищала испуганным голоском из тёмного угла Устинья. — Настоящий?
— А какой бы ни был, всё одно на кривую дорожку заманивать начнёт, — не оборачиваясь, ответила Кривуша. — С виду она лёгкая, цветочками усыпанная, но затягивает, как болото смрадное. Токмо до этого ещё далеко.
Старуха замолчала и долго сидела, держа меня за руку. Даже показалось, что задремала. Но мне почему-то очень не хотелось, чтобы она прерывала контакт. Реально настоящая целительница! Экстрасенс! Хотя я в подобную чушь и не верю, больше полагаясь на науку… Не верила! То, что сейчас происходит в моём организме, говорит об обратном: можно лечить не только химией и физиотерапией.
— Всё! — неожиданно очнулась ведунья. — Больше я тебе не помощница. Сама дальше выкарабкивайся.
Она попыталась встать, но зашаталась и осела обратно, на грубо сколоченную небольшую лавку.
— Совсем развалина стала… Чую, времечко приходит… До дома проводишь, — строго приказала она, повернувшись к Устинье. — А то ноги не держат.
— Я? На ночь глядючи?! — в панике прошептала девушка.
— Ну а кто? Будешь перечить, в печи испеку. Давно свеженьких дурочек не ела.
— Ой! — и Устя упала в обморок.
— Взаправду, дура у тебя, Прохор, внучка. Слова не скажи, сразу дух вышибает, — как ни в чём не бывало продолжила старуха. — Уж и пошутковать нельзя.
— От твоих шутеек и мужик обделаться может! — возмутился дед. — Сам за речку отвязу!
— Не. Я Устьке твоей крынки дам с отварами целебными, а они в полнолуние не для мужицких лап. Как принесёт, сразу в темень кладите. Будете хозяйку поить. Ты ж, кажись, грамоту знаешь?
— Да уж, дал бог ума! — гордо ответил Прохор.
— Ну и складно. Я там напишу, когда и что пить. Ежели слово незнакомое увидишь, то у барыни спроси.
С этого дня я пошла на поправку. Болезнь ещё приковывала к постели, но дышать становилось всё легче и легче, да и температура снизилась до некритической. Вместе с робко возвращающимся здоровьем пришла способность нормально мыслить.
То, что это не бред, понимаю теперь отчётливо. Слишком всё детализировано, натурально. Не замечаю никаких нелогичных переходов, как это часто бывает во сне. Запахи тоже ощущаются… Хотя последнее не особо радует: деревенская изба совсем не благоухает французскими ароматами. А уж настоящий хлев за перегородкой не оставляет никаких шансов даже просроченным китайским подделкам, что продаются на разлив.
Но не в них дело, а в том, что я в другом мире или времени. Скорее всего, последнее, так как исконно русские вещи перепутать ни с чем нельзя. Да и язык хоть и слегка странноватый, но родной. Про имена и говорить не приходится.
В этом всём меня больше настораживает то, что знаю историю этого тела, сохранив собственный разум. Две в одной? Исключено. Я ощущаю себя полностью цельной натурой. Как там говорила эта старая карга? “