Алла Дымовская – Невероятная история Вилима Мошкина (страница 51)

К лету в фирме назрела явная нужда и в собственной службе безопасности, помимо «крыши» Геннадия Петровича. Решать текущие проблемы. И будто бы сам собой в «Доме будущего» возник отставной полковник с Петровки, Игнат Демьянович Быковец. Первым делом Игнат Демьянович самоотверженно принялся наводить в фирме надлежащую рабочую дисциплину, как-то: бороться со злостными опозданиями и подпольным курением на территории офиса, памятуя о том, что Генеральный директор не выносит табачного дыма. Первый конфликт у бесстрашного полковника Быковца вышел конечно же с разгильдяем Кадановкой, ныне оделенным номинальным титулом коммерческого директора. Рабочее время Кадановка, сроду не пришедший вовремя ни в одно место, и умудрявшийся опаздывать даже на выпускные госэкзамены в университете, почитал понятием чисто условным. Случись в делопроизводстве такая потребность, Кадановка мог прибыть на службу и в семь утра, и запросто заночевать у компьютера, но, коли не было насущной нужды, коммерческий директор легко и безответственно являл свое бренное тело народу, дай бог, к полудню. Быковец справедливо решил, что расхлябанность вышестоящих есть дурной пример для подчиненных, и устроил Кадановке корректную головомойку. Все же коммерческий директор, хотя для Быковца никакое не начальство. Но Кадановка на сделанное тактично внушение отреагировал шокирующим для Игната Демьяновича образом. Для начала коммерческий директор послал главу безопасной службы подальше хамским словосочетанием, а в ответ на возражения выступил с рекомендацией вернуться в свои милицейские казематы и там мордовать людей каким угодно способом, его же, Кадановку, уволить от общения с палачом свободной воли народа. Напоследок он обвинил Быковца в пособничестве агентам КГБ и коммунистическом терроре бесправного населения. Позеленевший и покрасневший одновременно разными частями лица, Быковец приготовился было взорваться гневной отповедью, но Кадановка тут же успел посоветовать ему не изображать разбитого апоплексией осьминога, а лучше выпустить пар и немедленно одолжить ему, Кадановке, пятьдесят баксов до получки, тем самым реабилитировав себя как народного кровопийцу. На это Быковец уже совершенно не нашелся, что и сказать, а спешно козлом проскакал в отдельный кабинет руководства, который Валька и Дружников делили на двоих. Дружников выслушал с завидным терпением сбивчивые жалобы обиженного насмерть полковника, и велел Кадановку пока оставить в покое, но денег ни за что не занимать. Быковец ушел не солоно хлебавши, и с тех пор между ним и коммерции директором Сергеем Платоновичем Кадановским началась нещадная партизанская война.

А надо заметить, что у Кадановки имелись совершенно определенные причины для негативного отношения к правоохранительным органам. Еще будучи вовсе даже не аспирантом, но всего лишь скромным пятикурсником, Кадановка нарвался на нешуточный конфликт с милицейским работником по пустяковому, на его собственный взгляд, поводу. Однажды, околачиваясь в милой компании дружков-разгильдяев у центрального входа ГЗ МГУ на торжествах, посвященных светлому празднику Первомая, Кадановка, отважный и нетрезвый, неосторожно побился об заклад. На спор добыть с головы мента из университетской службы охранения символ его профессиональной гордости и чести. Милицейскую фуражку. Однако, просто сорвать ее и взять ноги в руки получалось все же чересчур рискованным предприятием. Милиционер мог оказаться физически более подготовленным к бегу по пересеченной местности, чем изнуренный пивом и портвейном студиозус, и Кадановкой тут же, на месте, был разработан хитроумный план.

Вскоре Кадановка засек нужный объект. Молодого сержанта, патрулировавшего празднество несколько в стороне, возле чугунной ограды делянок биологического факультета. К нему-то Кадановка и обратился плачущим голосом с самыми разнесчастными, просительными интонациями. Дескать, среди цветочной рассады и клумб по ту сторону решетки его ждет не дождется на свидание девушка, а пока он, Кадановка, будет обегать кругом до калитки, капризная сокурсница может плюнуть и уйти. Тогда его сердце окажется полностью и бесповоротно разбитым. Для убедительности Кадановка потянул сержанта за рукав мундира и тоскливо занудил: «Дяденька, ну, пожалуйста! Дяденька-а!». Милиционер годами был молод и потому отзывчив, тем более, что к неорганизованным студентам привык относиться свысока. Да еще просительное «дяденька», высказанное не без полудетского уважения со стороны парня постарше его самого. И сержант махнул рукой, дескать, ладно уж, подсажу, только быстро. Но все вышло даже быстрее, чем он предполагал. С двухметровой высоты повеселевший влюбленный одарил своего помощника ослепительной улыбкой и широким жестом, разом лишившим доверчивого сержанта головного убора, а после и звонким «спасибо, бывай!» уже с той стороны забора. Пока опешивший милиционер мысленно приводил случившееся в соответствие с необходимыми, оперативными действиями, похититель уже успел скрыться в селекционных кустах. Вместе с атрибутом служебного достоинства. Ловить его к этому времени не имело смысла.

Добытую фуражку Кадановка предъявил дружкам и выиграл халявную бутылку «Лимонной», которую все вместе и распили возле астрономического института. Фуражка была с почетом доставлена как охотничий трофей по месту проживания героя, и Кадановка с явным удовольствием повествовал всем желающим о подробностях ее приобретения. Как выяснилось впоследствии, напрасно. Через три дня к нему в комнату ввалились уже двое милицейских сержантов, один обиженный и другой, незнакомый, пребольно стукнули пару раз, отобрали вещественное доказательство и отвезли в шестое отделение, по дороге не скупясь на тычки и обещания мрачноватого, зловещего характера. В отделении Кадановке пришлось круто. Ехидный майор ни в какую не желал принять во внимание шуточный аспект налета на одного из своих подчиненных, и всерьез угрожал отчислением с возбуждением дела по статье за злостное хулиганство. От возмездия спас Кадановку срочный приезд отца, Платона Никандровича, военно-полевого хирурга первого ранга. Дело кончилось «строгачем» по комсомольской линии, и жуткой головомойкой от разгневанного предка. Однако, с тех пор у Сережи Кадановского стала ощущаться стойкая, категорическая несовместимость с поборниками народного щита и меча.

Но собственная охрана и ее начальник не были единственными нововведениями в фирме. Нынешние финансовые дела «Дома будущего» требовали в срочном и непременно конфиденциальном порядке открытия зарубежного валютного счета в любой доступной оффшорной зоне. И Дружников принял решение присоединиться к массовому паломничеству отечественных бизнесменов на остров Кипр. Вальку он не взял с собой по двум причинам. Первая, официальная, имела примитивную и доходчивую формулировку: оффшорные дела могут занять не одну неделю, а кто-то из хозяев непременно должен остаться в лавке. Вторая причина, скрытая и хитроумная, выражала далеко идущие, прозорливые намерения Дружникова зарегистрировать кипрский филиал исключительно на свое имя. Однако, Вальку он все же поставил в известность:

– Учти, филиал номинально будет числиться за мной. Конечно, можно на Кипр поехать и вдвоем. Да вот только… Партию нам отгрузили большую, и Квитницкий прилетает. Неудобно.

– Конечно, я останусь. Подумаешь, Кипр! Куда лучше будет после съездить просто так. А от тебя там толку выйдет больше, – успокоил его Валька. Но сразу в голову ему пришло подозрение:

– Это ты к тому шарманку завел, что я невзначай подумаю, будто…? Да как ты только мысль такую допустить мог? И из-за чего? Из-за денег! Плевать мне на них. И помни: я тебе доверяю как самому себе. Нет, все же, как ты мог? Тоже мне, друг называется!

Валька кипел негодованием и никак не хотел успокоиться. Но у Дружникова был еще один дальний и важный прицел, и он заставил Вальку слушать.

– Дело не в том, доверяю, не доверяю. Время сейчас такое, что сразу от всего не убережешься. И твоя удача тоже не всесильна, по крайней мере, пока. Случись со мной что и все, амба! А я, между прочим, не один. У меня брат, Гошка, в этом году в университет поступает. Да мать больная. Вдобавок Аня. На кого останутся? Вот и выходит, что кроме тебя о них порадеть некому. Другой ограбит и по миру пустит, только не ты, оттого на тебя вся надежа, – Дружников закончил душещипательную проповедь и перешел к делу, – А потому, друг сердечный, сегодня в офис придет наш нотариус, и я составлю доверенность и завещание. На будущее, будь оно неладно.

– Ты что? Ты что? – испугано замахал на него руками Валька, словно отгоняя непрошенное видение.

Но Дружников наплевал на его суеверные страхи и возражения. Он глядел на вещи исключительно трезво и не желал в случае чего оставить мать и брата что называется, с голым задом. И какое бы будущее он ни готовил своему другу и компаньону, – здесь, сейчас, сегодня он ни на кого не мог положиться, кроме как на этого честнейшего, раздавленного совестью, доверчивого придурка. На своего единственного друга, Вальку.

Валька факт составления завещания принял с трудом. Хотя в глубине души и был согласен с Дружниковым. Все предвидеть и предотвратить в его судьбе Валька не мог. Конечно, не нарочно напуганный, он тут же пожелал, чтобы Дружникову не преградили путь ни залетевшие в Никосию братки, ни авиа или авто катастрофа. Но всех возможных линий судьбы Валька видеть не имел возможности. И оттого не в силах был пожелать. Случайный кирпич на голову, землетрясение, отравление пищей, да мало ли что еще. Насколько крепка паутина удачи Дружникова Валька не знал и проверить не мог, ибо не обладал свободным к ней доступом. Для этого необходимо было возбудить в себе гневные или хотя бы просто отрицательные чувства, целенаправленно ведущие к сознательному отобранию удачи. Но ничего такого по отношению к Дружникову он искренне не испытал ни разу, и на его запрос ответ следовал лишь один: «доступ запрещен».