Алла Дымовская – Наледь (страница 5)

– Простите великодушно, вы Матрена? – вопросом на вопрос беспомощно ответил Яромир и, заметив накатившую на бабье чело легкую настороженную тень, поспешил объясниться: – Меня прислал мэр Волгодонский. А сам я с нынешнего дня новый сторож. Он сказал – вы поймете, – растерянно и путано зачастил Яромир, ему вдруг подумалось с щемящей тоской, будто он как попал давеча в театр абсурда, так до сих пор не может выбраться в нормальную реальность.

– Ой, батюшки! – Бабка Матрена всплеснула полными обнаженными руками и так притопнула ногой, что вздрогнула с перестуком вешалка у стены. – А комната давно готова! Ждет не дождется. – Она сердито вдруг посмотрела в сторону шушукающихся завсегдатаев. – С раннего утра засели, и хоть бы хны. Обалдуи. Кажный божий день этак прохлаждаются, кроме разве сенных ярмарок! Сейчас спроважу их с глаз долой, милок, а после пойдем. Уж ты потерпи, любезный. Не то, может, винца поднести?

– Пожалуй, лучше чаю, – дрогнул под внезапным потоком чужой заботы Яромир и неожиданно для себя разоткровенничался: – Мне уже подносили. Правда, пиво. Очаковское. Теремок «Любушка», у дороги.

– Ох и пострел! Везде поспел! – обрадовавшись неизвестно чему, расплылась в улыбке Матрена. – Неужто с Корчмарем выпало познакомиться?

– Не знаю, – честно сознался ей Яромир. – Ко мне вышел буфетчик, сказал, зовут Костик.

– Он самый и есть. Корчмарь, – энергично тряхнула головой Матрена, словно выиграла нелегкий спор. – А ты и вправду будешь новый сторож?

– Вообще‑то я буду инженер. Моя специальность – металлорежущие станки и приборы, – несколько даже горделиво сообщил о себе Яромир. И тут же не упустил случая пожаловаться: – Инженер, а записали в сторожа. Сам не пойму, как так вышло. Обидно.

– Чего же обидно? – удивилась бабка Матрена. – Сторож, почитай, у нас в городу из первых и многоуважаемых будет. Большой человек, с которой стороны ни глянь.

Было совершенно непонятно, бабка Матрена утешительно и беззлобно шутит или, напротив, нарочно и унизительно издевается. Однако Яромир решил ничего на свой счет пока не замечать и не принимать, но и версии о «большом человеке стороже» он не поверил ни на грош.

Тем временем бабка Матрена смоталась в спешке за декоративную, увитую плотно, без зазора, сизо‑зелеными лианами перегородку, предположительно отделявшую обеденный зал от кухонного помещения. На столике скоро возникли умеренно‑насыщенный чай в толстой белой чашке, неустойчивой на пудовом блюдце, кошмарная литого хрусталя сахарница, схваченная с боков хромированной лентой, а к ней мельхиоровая ложка с гербом Советского Союза, еще две ископаемые баранки, сиротливо лежавшие на дне массивной, гнутой лебедем, конфетницы. Матрена немедленно удалилась прочь, подняв чувствительный ветерок пышной длинной юбкой своего бального корсетного платья, в блестках серебряного стекляруса и в черных кружевах, слегка отдававшим дань стилю, принятому среди статистов захолустной областной оперетты, и чуть не доведшим бедного инженера до заикания.

Сразу же до Яромира донеслась приглушенная нарочно перебранка между бабкой и завсегдатаями‑посетителями, которые никак не желали уходить. Однако, услыхав громовой шепот Матрены насчет нового сторожа, сидельцы поклонились в его сторону, действительно с изрядной долей почтительного уважения, и тихонько стали сниматься с нагретых тощими задами мест. Бабка Матрена стояла у них над душой, чтобы не слишком мешкали.

Яромир от некоторого стеснения хлебнул машинально чаю, даже не подсластив. И очень зря. Чай оказался жгуче‑горячим и мерзостно‑вениковым одновременно. Положительно, Яромиру захотелось плюнуть обратно в чашку. «Настоящий брандахлыст!» – выругался он про себя, снова заподозрив бабку в нарочном насмехательстве. Но Матрена и сама уж кинулась к нему.

– Что же ты, родной?! – заголосила она в неподдельном расстройстве. – Поди, хватил от вершка? А духу сначала выйти надо‑ть! Эх, беда!

Бабка сунула в ядовитый чай мельхиоровую ложку, поболтала ею туда‑сюда, бормоча при этом – то ли бранные слова, то ли доморощенные наговоры, потом позволила:

– Теперь‑то можно, милок. Я, дура старая, упредить забыла. – Матрена пододвинула поближе сахарницу и «лебедя» с баранками. Затем как бы просительно сказала: – Кухню только, е‑тить, запру, и пойдем. Ты уж потерпи.

Яромир с опаской глотнул свежеразмешанного чаю, правда без сахара и без баранок, и немедленно понял, что вот сейчас пьет нечто необыкновенное и никогда им ранее не пробованное. Вкус был не только на языке, он проникал в ноздри, глаза и уши, липовым медом, пахучим бергамотом, нектаром орхидей и отчего‑то амброзией кадушек с огуречным рассолом. Яромир запутался в словах и ощущениях. Окружающий мир поплыл перед ним в неясном тумане, к сердцу его, нежно и ласково, слетело с небес пушистое облачко наркотической безмятежности, а новая должность сторожа вдруг показалась ему удивительно достойной и самой желанной на свете, в розовых дальних мечтаниях. Чуть ли не с раннего детства.

– Пойдем, разве, милок? – позвала его из ароматной дремы бабка Матрена, успевшая уже сменить опереточное одеяние на вполне пристойные ее возрасту коричневое шерстяное платье‑сарафан и верхний облезлый серый плащ‑пальто.

Они вышли. Дождь зарядил снова, но разгоряченному дурманной жидкостью Яромиру все воды были нынче по колено. Идти пришлось недолго. Кажется, свернули два раза направо, потом вприпрыжку через лужи – еще квартал мимо высокого щелястого забора, немного вперед по кривому переулку, и, наконец, бабка распахнула перед ним узенькую калиточку.

– Заходи, заходи, милок. Будь как дома. Потому как это твой дом теперича и есть, – приветливо зазывала его Матрена.

Не мудрствуя лукаво, Яромир вступил внутрь ее владений. Поросший сорняком крошечный фруктовый садик, впрочем, осенне‑живописный и по весне, скорее всего, буйный от цветущей зелени, вокруг всего участка каменная, кое‑как сложенная ограда, в центре – одноэтажный домишко с крытой верандой. Яромир сначала и для сравнения подумал – изба, но строение никакой избой не являлось, это точно. Хотя бы потому, что было оно целиком из белого кирпича, запятнанного кляксами сухого бурого мха, не хаотичными, а наоборот, будто нарочно взятыми из тестов Роршаха; с шиферной двускатной грязноватой от потеков крышей, зато на последней красовались две раскидистые телевизионные антенны, а между ними – настоящий жестяной золоченый флюгер в виде петушка. Флюгер порывисто дергался в разные стороны, словно не мог определиться, какому из переменчивых воздушных потоков ему надлежит указывать дорогу.

Комната инженеру досталась светлая и просторная, хотя потолок был низковат. Не слишком большое неудобство, если не принимать в расчет настоящей хрустальной люстры, свисавшей на бронзовой, толщиной в мужскую руку, цепи и прямо упиравшейся Яромиру в самую макушку. Однако возражать против роскошного украшения показалось ему нетактичным, люстру пришлось одобрить. Кажется, Матрене очень по сердцу была такая покладистость нового постояльца.

– Не дай‑то бог, заскучаете, так и программу можно посмотреть. – Расчувствовавшись, бабка откинула кружевное белое покрывало с квадратного ящика, стоявшего на небольшом допотопном сундуке. Оказалось, новенький телевизор «Шарп» со стереодинамиками. – Баню я по субботам топлю, если придет охота. При кухне и душевая имеется, колонка газовая. Еще умывальник и теплая уборная. – Последние слова бабка Матрена произнесла даже с некоторой гордостью. Видимо, теплые уборные в городке почитались за редкость.

– Благодарю сердечно, – в тон ей ответил Яромир и поинтересовался самым насущным для него обстоятельством: – Не сочтите за грубость, но сколько с меня причитается? В том числе и за уборную? – О хрустальной люстре, явно отягощавшей предполагаемую цену, он решил пока не заикаться. – Видите ли, я несколько стеснен в средствах. И временно, до первой зарплаты…

К искреннему удивлению инженера, бабка Матрена не дала ему договорить искательное оправдание до конца, опять всплеснула дебелыми руками, будто неприлично располневшая русалка, пытающаяся вынырнуть из тесного ей пруда.

– Ой, милок, не стыди меня, старую! Какие деньги?! Квартира казенная. И вообще. Для сторожа всякий готов расстараться. Не то что без мзды, а и сами рады бы приплатить. Лишь бы жил, да поживал. – От избытка нежных чувств к дорогому гостю бабка едва не растеклась слезами. – Ты отдыхай, не думай ни о чем. Коли захочешь откушать, сразу и кричи, оглянуться не успеешь, я уж принесу. Тоже задарма, не сомневайся. Хоть курочку, хоть гуся, а под Рождество и свинью зарежу.

Бабка Матрена еще что‑то говорила про домашний квасок и караваи на дрожжах, Яромира же отвлек возникший за стеной неприличный звук. Будто кто‑то стонал в любовном экстазе, при этом густо дышал и чмокал губами.

– Что это там у вас? – осторожно полюбопытствовал он у разглагольствующей теперь о грибах Матрены.

– Не обращай внимания, милок. Сестрица моя родная, Нюшка. Дразнится. Она до мужского пола падкая, ты уж с ней поаккуратней, – попросила бабка и вздохнула. – Молодая еще, не мне чета. Залюбит до смерти, еле ноги унесешь. Маюсь с ней, маюсь, который год. Двое нас только на свете и осталось из всей фамилии. Матрена да Анна. А фамилия наша Калабашко, – на всякий случай сообщила бабка Яромиру и удалилась, кажется, за хлебным квасом.