Алла Добрая – МОЛЧАНИЕ (страница 10)

 Эму с детства никто не считал красивой и мама, Ирина Эдуардовна в шутку, но методично напоминала об этом. И уши не те, и нос крупноват, и вес лишний. Папа Леонид Александрович старался хвалить, но Ирина Эдуардовна сразу принималась отчитывать его: «Зачем вводить дочь в заблуждение, пусть делает ставку на ум и образование».

– Привет, Глеб, – ответила Эма.

– Ты чего с утра грусть развела на весь двор. Вроде праздник сегодня, последний день долбаного детства. Еще чуть-чуть и шагнем во взрослую жизнь.

– Еще экзамены, не забыл?

– Не, я уже все, на низком старте! – воскликнул Глеб и добавил тише, – ты что решила – со мной?

– Не знаю, – также вполголоса ответила Эма.

– А чего такая грустная?

– Я не грустная. Задумчивая. Пока играла, размышляла. Вот сейчас мы здесь. Весна, запах сирени, выпускной, все живы и здоровы и, кажется, так будет всегда…

 Она сделала паузу и долгим взглядом посмотрела на Глеба.

– А если нет? – продолжила Эма. – Жизнь, как в слепом отборе, выбирает сама, кому остаться, а кому…, – Эма взмахнула рукой, – раз и словно не было ничего. Ни весны, ни запахов. Ни-че-го.

 Она устремила взгляд светло-серых глаз в ясное весеннее небо.

– И совсем непонятно, что дальше, по ту сторону.

– Философский вопрос, – произнес Глеб, почесав затылок. – Я думаю, что ничего. Пустота. Или, как вариант, перерождение. Главное, чтобы во что-то путное. Не в червя какого или свинью, а снова в человека. И хорошо бы подальше отсюда.

 С балкона этажом ниже послышалось сначала кряхтение, затем раздался надрывный кашель курильщика.

– Не в червя, – услышали они скрипучий голос, – в корм для него. Не сразу конечно, полежишь в земельке, погниешь маненько.

 Сосед Василий, в тельняшке и кожаных тапочках, сгорбившись и заложив ногу на ногу, сидел на своем балконе. Худой, с сигаретой, зажатой в желтых, прокуренных зубах, убежденный атеист Василий никогда не упускал возможность поспорить на тему религии, чем неизменно вызывал крайнюю степень недовольства жены.

– Фу ты, Васька, нехристь, черт свинячий! – тут же прозвучал из окна громкий голос бабы Зины, жены Василия. – Чего ты мелешь языком своим поганым?!

 Она вышла на балкон, привычно хлестанула мужа кухонным полотенцем и, перегнувшись через перила, взглянула снизу вверх на Эму и Глеба.

– Не слушайте его, ребятушки! Все там есть, и рай, и ад. Ад припасен для таких, как мой алкоголик. – Баба Зина одарила мужа гневным взглядом. – Зараза, всю жись мне испортил.

– Не испортил, а скрасил. Где бы ты еще такого, как я нашла. Так бы сейчас в девках и шастала, – ответил ей Василий.

– Тьфу на тебя, – плюнула баба Зина в сторону мужа и снова посмотрела наверх. – А вы милые, главное, живите по чести, не предательствуйте. И будет вам счастье и на этом, и на том свете.

 На балкон в таком же халате, как у дочери, вышла Ирина Эдуардовна.

– Утреннее собрание философов объявляю закрытым. Эмилия, живо завтракать, одеваться, краситься и на «Последний звонок». Глеб, тебя тоже касается.

– А можно я сегодня не буду краситься? – умоляюще произнес он.

– Все шутишь, – с укором взглянула на него Ирина Эдуардовна. – Вот опоздаете к началу, вас классная в зал не пустит и будет вам выпускной в коридоре, а родителям гарантированный позор.

 К началу успели, и весь день промчался, как один миг, а вечером обе семьи собрались отметить важное событие в жизни детей. Старшая сестра Глеба – Александра – окончила школу два года назад и уже училась в Михайловской военной артиллерийской академии на инженера-программиста. Этот путь Александра выбрала по воле отца. Она и не спорила, усмотрев в этом очевидные плюсы близости к большому скоплению представителей мужского пола. На тысячу курсантов юношей всего десять девушек.

 Но главную надежду на продолжение рода и династии Анатолий Бабицкий возлагал на сына, не подозревая, что тот имеет на жизнь совсем другие планы.

– Давай объявим вместе. Может, они так легче воспримут, – предложил Глеб, стоя с Эмой на лестничной площадке.

– Давай попробуем. Но если честно, я сильно сомневаюсь в успехе.

– Не знаю как ты, а я настроен решительно. Все равно уеду, даже если они меня повяжут и запрут под замок. Сделаю подкоп, как граф Монте-Кристо и сбегу.

– Монте-Кристо, – с улыбкой заметила Эма, – в общей сложности делал подкопы больше трех лет.

– Я сумею быстрее.

 Когда вечером за празднично накрытым столом отец Глеба поднял рюмку и произнес тост за военную карьеру сына, а Ирина Эдуардовна добавила «и за медицинское будущее нашей дочери», Эма поднялась из-за стола и тихим, неуверенным тоном произнесла:

– Родители, мы все понимаем, династии и все такое. Но мы выбрали другие профессии и решили ехать в Москву.

– Кто это мы? – опешил отец Глеба.

 Глеб, с опаской взглянув на отца, встал рядом с Эмой.

– И я тоже, пап. Мы вместе решили поступать в Москве. Я – на менеджмент и финансы, Эма – на журфак.

 В полной тишине Анатолий Бабицкий швырнул столовые приборы в тарелку и, шумно откинув стул, поднялся.

– Марш домой! – рявкнул он.

 Тут же подскочила мать Глеба, взглядом приказав сыну следовать за ними. Праздничный вечер закончился в семье Бабицких громким скандалом со звуками хлесткими ударов армейского ремня о спину виновника торжества и неприятным разговором в семье Эмы.

– Дочка, ты же вроде всегда хотела стать врачом, – напомнил отец.

 Ирина Эдуардовна возмущенно переставляла тарелки на поднос, бросая на дочь гневные взгляды.

– Пап, а мне дали выбор? Все разговоры дома про хирургию, и династию. Но никто, ни разу не спросил, чего хочу я. А я хочу поступать на журфак.

– Эмилия, ты знаешь, сколько зарабатывают журналисты? – возмущенно произнесла Ирина Эдуардовна.

– Мам, а врачи зарабатывают больше? – парировала Эма.

– Что ты сравниваешь! Это достойная профессия. А журналистика – это что?! Этих журналистов сейчас еще и убивают через одного. С девяносто восьмого года так и не нашли заказчиков убийства Старовойтовой. Да и вообще, что это вы надумали с Глебом, ни с кем не посоветовавшись, да еще в Москву? Решили они, видите ли!

 Ирина Эдуардовна искренне считала, что взрослые лучше знают, что на самом деле нужно и полезно их детям. Леонид Александрович иногда делал слабые попытки возразить жене, но на фоне ее категоричного мнения они растворялись быстро и бесследно. Если бы не Глеб, который всегда и во всем был на стороне Эмы, она ощущала бы себя в полном, безнадежном одиночестве.

 Ирина Эдуардовна часто говорила дочери: «Будешь потом меня вспоминать с благодарностью за полезные привычки, осанку и любовь к музыке». Эма часами музицировала и ежедневно ходила со стопкой книг на голове, хотя больше всего ей хотелось их читать. Но мама была неумолима и осанка, как любовь к чтению и музыке, остались с Эмой навсегда. Но при внешней покладистости у Эмы бывали вспышки неподчинения. Бунтовала она редко, но ярко.

 За оглашением желания учиться в Москве последовало два дня упреков от мамы, неуверенных доводов отца, горьких слез Эмы, и родителям удалось одержать победу – убедить остаться в родном городе и поступать в медицинский.

– Ты сначала получи нормальную профессию, – сказала Ирина Эдуардовна, – а уже потом решай, что делать дальше. Второе высшее никто не отменял. Решишь, так иди на свой журфак, но для этого не обязательно в Москву ехать и жить впроголодь непонятно где. Журфак есть и в родном городе. Но сначала, я повторяю, получи достойную профессию.

 Выпоротый армейским ремнем, Глеб оказался упрямее подруги. Сдав экзамены, он дождался вручения диплома и ночью, с небольшим рюкзаком за плечами сполз с балкона по водосточной трубе и сбежал в Москву. Он бежал от родителей, от одноклассников, от ставшего ненавистным города, где за семнадцать лет хорошие воспоминания связаны лишь с одним человеком – верной подругой детства, понимающей и сочувствующей Эмой Майн.

 Мелькнувшая в голове Эмы мысль – завалить вступительные в мединститут – показалась ей настолько не порядочной, что она отмела ее сразу. Не прилагая больших усилий, она сдала экзамены и с равнодушием озвучила родителям факт зачисления в медицинский университет им. Павлова. Но писать Эма не бросила. Наоборот, вменив себе чувство вины за преданную профессию, она писала везде: в метро, на парах, даже в морге делала заметки для своего первого детектива «Предел уязвимости». Эма представляла, как через несколько лет она положит на стол перед родителями диплом врача и с чистой совестью уйдет на журфак. Все случилось так, как мечталось, но гораздо раньше и совершенно при другом стечении обстоятельств.

 Спустя год, когда Эме исполнилось восемнадцать, после всех устроенных родителями торжеств, отец открыл дочери то, что тщательно скрывалось от нее много лет. Они сидели в парке, на их любимой лавочке у пруда. Леонид Александрович держал руку дочери в своей ладони и боялся взглянуть в глаза.

– Прости меня, милая, – с трудом подбирая слова, начал он. – Я так виноват перед тобой…

– Что случилось, папа? – взволнованно спросила Эма.

– Я надеюсь, что когда-нибудь, пусть не сейчас, пусть не скоро, но ты меня поймешь.

– Да что такое, пап?! Что произошло?! – всерьез забеспокоилась Эма.

– Дочка, я должен уйти.

– Куда? – не поняла Эма.

– Ты только не подумай, ты здесь не причем, – принялся торопливо объяснять Леонид Александрович, – это только наши отношения с мамой. Ты для меня всегда будешь самой любимой, самой лучшей девочкой во вселенной. Но жизнь одна, а я уже много лет нахожусь в страхе, что мой грех будет обнародован. Поверь, я никогда не хотел быть предателем. И по отношению к тебе никогда им не буду. Но так существовать, в бесконечной и унизительной лжи, я больше не могу.