Алла Биглова – Предсказанная волку (страница 38)
законам, то вопрос, предлагаемый разумом, становится только задачей для спекуляции и
может, правда, быть подкреплен тогда серьезными основаниями по аналогии, однако не
такими основаниями, которым сдалась бы даже самая упорная скептичность . Впрочем, в
этих вопросах ни один человек не свободен от всякого интереса. В самом деле, хотя бы у
человека не было морального интереса из-за отсутствия добрых чувств, однако и в таком
случае имеется достаточно оснований вселить в него страх перед бытием Бога и загробной
жизнью. Действительно, для этого требуется только, чтобы у него не было по крайней мере
уверенности, что такой сущности и загробной жизни нет, а для этой уверенности, поскольку
это должно быть подтверждено одним лишь разумом, стало быть, аподиктически, он
должен доказать невозможность бытия Бога и загробной жизни-задача, которую, конечно, не может решить ни один разумный человек. Это была бы негативная вера, которая, правда, не могла бы порождать моральность и добрые чувства, но могла бы создать им аналог, а
именно могла бы в значительной степени сдерживать порывы к совершению зла.
Неужели, скажут нам, это все, чего может достигнуть чистый разум, открывая новые
горизонты за пределами опыта? Ничего, кроме двух символов веры? Этого мог бы
достигнуть в обыденный рассудок, не призывая на помощь философов!
Я не буду здесь восхвалять услугу, которую философия оказывает человеческому разуму
огромными усилиями своей критики, хотя бы результат ее и был негативным; об этом еще
будет сказано несколько слов в следующем разделе. Но неужели вы требуете, чтобы знание, касающееся всех людей, превосходило силы обыденного рассудка и открывалось вам
только философами? Именно то, что вы порицаете, служит лучшим подтверждением
правильности высказанных выше положений, так как теперь обнаруживается то, чего
нельзя было предвидеть вначале, а именно что в вопросе, касающемся всех людей без
различия, природу нельзя обвинять в пристрастном распределении своих даров, и в
отношении существенных целей человеческой природы высшая философия может вести не
иначе как путем, предначертанным природой также и самому обыденному рассудку.
Архитектоника чистого разума
Под архитектоникой я разумею искусство построения системы. Так как обыденное знание
именно лишь благодаря систематическому единству становится наукой, т. е. из простого
агрегата знаний превращается в систему, то архитектоника есть учение о научной стороне
наших знаний вообще, и, следовательно, она необходимо входит в учение о методе. Под
управлением разума наши знания вообще должны составлять не отрывки, а систему, так
как только в системе они могут поддерживать существенные цели разума и содействовать
им. Под системой же я разумею единство многообразных знаний, объединенных одной
идеей. А идея есть понятие разума о форме некоторого целого, поскольку им a priori определяется объем многообразного и положение частей относительно друг друга.
Следовательно, научное понятие разума содержит в себе цель и соответствующую ей
форму целого. Единством цели, к которому относятся все части [целого] и в идее которого
они соотносятся также друг с другом, объясняется то, что, приобретая знание, нельзя
упустить из виду ни одной части, а также нельзя сделать никакого случайного добавления
или остановиться на неопределенной величине совершенства, не имеющей a priori определенных границ. Следовательно, целое расчленено (articulatio), а не нагромождено
(coacervatio); оно может, правда, расти внутренне (per intussusceptionem), но не внешне (per appositionem) в отличие от тела животного, рост которого состоит не в присоединении
новых членов, а в том, что каждый орган без изменения пропорциональности становится
более сильным и более приспособленным к своим целям.
Идея нуждается для своего осуществления в схеме, т. е. в a priori определенном из принципа
цели существенном многообразии и порядке частей. Схема, начертанная не согласно идее, т. е. исходя не из главной цели разума, а эмпирически, т. е. согласно случайно
представляющимся целям (количество которых нельзя знать заранее), дает техническое
единство, а схема, построенная согласно идее (когда разум a priori указывает цели, а не
эмпирически ожидает их), создает архитектоническое единство. То, что мы называем
наукой, возникает не технически, ввиду сходства многообразного или случайного
применения знания in concrete к всевозможным внешним целям, а архитектонически, ввиду
сродства и происхождения из одной высшей и внутренней цели, которая единственно и
делает возможным целое, и схема науки должна содержать в себе очертание (monogramma) и деление целого на части (Glieder) согласно идее, т. е. a priori, точно и согласно принципам
отличая это целое от всех других систем.
Никто не пытается создать науку, не полагая в ее основу идею. Однако при разработке
науки схема и даже даваемая вначале дефиниция науки весьма редко соответствуют идее
схемы, так как она заложена в разуме, подобно зародышу, все части которого еще не
развиты и едва ли доступны даже микроскопическому наблюдению. Поэтому науки, так как
они сочиняются с точки зрения некоторого общего интереса, следует объяснять и
определять не соответственно описанию, даваемому их основателем, а соответственно
идее, которая ввиду естественного единства составленных им частей оказывается
основанной в самом разуме. Действительно, нередко оказывается, что основатель [науки] и
даже его позднейшие последователи блуждают вокруг идеи, которую они сами не уяснили
себе, и потому не могут определить истинное содержание, расчленение (систематическое
единство) и границы своей науки.
К сожалению, только после того как мы долго из обрывков собирали, по указанию скрыто
заложенной в нас идеи, многие относящиеся к ней знания в качестве строительного