Алла Белолипецкая – Усадьба «Медвежий Ручей» (страница 2)
Помимо окошка, за которым располагалась билетная касса, в зале имелось ещё одно: с надписью «Телеграф» над ним. И при виде него снедавшая Зину тревога слегка улеглась. «Если что, – решила девушка, – я отправлю в Живогорск телеграмму: родителям или Ванечке…» Правда, воспоминание о друге детства, с которым ей пришлось так внезапно расстаться, снова привело Зину в расстройство. Но тут кое-что её отвлекло.
Один из детей барыньки – русоволосый мальчик лет четырёх – заметил Зину. И бегом устремился к ней.
– Вот! – Мальчик протянул ей большое красное яблоко. – Держите! Маменька говорит: сиротам нужно помогать!
– Я не сирота! – вскинулась Зина.
Но мальчик уже положил яблоко рядом с ней на скамью и унёсся прочь. Зина, не зная, что ей делать, оглянулась, ища взглядом мать мальчика – спросить, может ли она принять подарок? Есть ей и вправду очень хотелось, а красное яблоко источало сладостный медовый дух позднего лета. Но к барыньке уже подскочили двое лакеев, следом за которыми шёл немолодой импозантный господин – муж путешественницы, надо полагать. Лакеи подняли с пола несколько чемоданов и большой кофр, дама взяла за руку сына, её муж посадил себе на плечи девочку примерно двух лет, и они все вместе поспешили к выходу. Зина с завистью смотрела, как они все уселись в крытый пароконный экипаж, остановившийся подле станционных дверей. И быстро отъехали. Им явно не терпелось попасть домой: гром сотрясал небо раскатами где-то совсем близко.
Зина искоса поглядела на яблоко, а потом не утерпела: схватила его, быстро обтёрла носовым платком и жадно откусила. Рот её наполнился пронзительно сладким соком, и от удовольствия она даже чуть слышно застонала.
В этот-то момент с соседней скамьи и поднялась баба в цветастом платье и чёрном платке. Пирожки она доела, так что промасленную бумагу из-под них выбросила в мусорную корзину, стоявшую в проходе. А затем пошагала прямиком к Зине и уселась подле неё. От бабы пахло не дрожжевым тестом, а почему-то сеном и сосновой смолой. На вид ей можно было дать и тридцать пять лет, и шестьдесят: смуглое её лицо морщин почти не имело, но голубые глаза выглядели до странности выцветшими, словно у старухи.
– Ты, дева, – проговорила особа в чёрном платке, – не иначе как первородная дочь. По лицу видать.
Зина опешила не меньше, чем тогда, когда маленький мальчик назвал её сиротой. И вместо ответа только медленно кивнула. Но бабе, что с ней заговорила, её подтверждение явно не требовалось.
– А в здешних-то местах, – продолжала та, – на первородных дочерей большой спрос – они к колдовскому ремеслу более других пригодны. Вот я и думаю: а не к Медвежьему ли Ручью ты навострилась ехать?
Тут уж Зина разозлилась не на шутку. Какое дело было этой чужой бабе до того, куда именно она, дочь протоиерея Тихомирова,
– Вам-то что до этого? – Девушка глянула на непрошеную собеседницу гневно.
Баба ничуть не смутилась.
– Остеречь тебя хочу. Коли ты туда попадёшь – подобру-поздорову тебя уже навряд ли отпустят. Там немало народу запропало. Сказывают, хозяева тамошние…
Однако договорить она не успела. Зина даже не заметила, в какой именно момент рядом с бабой очутился тот седовласый господин, что давеча сидел на скамье с газетой в руках. Теперь он вдруг положил говорунье в чёрном платке руку на плечо и словно бы слегка оттолкнул её от Зины.
– Хватит уже тебе, Прасковья, – громким и звучным голосом произнёс он, – пугать барышню! Ведь не раз тебя предупреждали: станешь пассажиров беспокоить – к станции на пушечный выстрел не подойдёшь! Ступай-ка ты отсюда!
Баба покосилась на седовласого – безо всякого страха, лишь с выражением брезгливого недовольства на лице. А потом поднялась со скамьи, кивнула Зине, будто старой знакомой, и неспешно, даже слегка вразвалочку, двинулась прочь – вернулась на своё прежнее место.
– Благодарю вас! – Зина вскинула взгляд на седовласого господина в пенсне; бородкой и высокими залысинами он походил на поэта Некрасова.
– Не стоит благодарности! Вы позволите?
Девушка кивнула, и седовласый опустился на скамью – на почтительном расстоянии от неё: не меньше чем в аршин.
– Позвольте отрекомендоваться: Новиков Константин Филиппович, здешний помещик.
– Зинаида Александровна Тихомирова. – Зине неловко было представляться в столь чопорной манере, однако новый знакомый кивнул так почтительно, что её смущение тотчас развеялось.
– Стало быть, – сказал он, – вы внучка Варвары Михайловны Полугарской.
– А вы откуда знаете? – изумилась девушка.
– Мне известно, что Варвара Михайловна была по первому мужу Тихомировой. И Прасковья, кликуша здешняя, явно о вашем родстве догадалась. Это не она вас яблоком угостила? Настоятельно рекомендую его выбросить.
– Нет, это мне… – начала было говорить Зина, а потом поглядела на спелый плод, который всё ещё сжимала в руке, и, не удержавшись, издала крик ужаса и отвращения. После чего отшвырнула яблоко так далеко от себя, что оно покатилось по проходу, прямо к часам «Павел Буре», стоявшим в углу.
Яблоко это, от которого Зина только что несколько раз откусила, всё кишело червями: желтоватыми, вертлявыми, крупными, словно древесные гусеницы. Девушка испытала такое чувство, будто она подавилась куском этого яблока, точь-в-точь как царевна из сказки Пушкина. Она прижала ко рту кулак и попыталась откашляться, но несуществующий кусок яблока продолжал изнутри давить на её горло. У Зины потемнело в глазах, и она порадовалась, что сидит, иначе, вероятно, она не устояла бы на ногах – упала.
Зина не вчера на свет родилась: знала, что означает внезапная порча еды. Порча – она порча и есть. И в голове у девушки мелькнуло, что нужно бы немедля умыться водой с серебряной ложки или с трёх угольков. Да ещё и соответствующий заговор при этом прочесть. Или хотя бы сказать:
Константин Филиппович Новиков не поленился: подобрал с полу испорченный плод, выбросил его в ту же самую мусорную корзину, куда смуглая баба сунула давеча кулёк из-под пирожков, а потом снова опустился на скамью в аршине от Зины. Девушка сидела, упёршись руками в колени и низко склонив голову. В ушах у неё тоненько звенело, и взор застилала сероватая пелена.
– Не расстраивайтесь! – Господин Новиков сдвинул пенсне на кончик носа и поглядел на девушку сочувственно. – Никакой опасности в таком яблоке нет. Это Прасковья сбила вас с толку своими разговорами, вот вы и не заметили, чем она вас угостила.
Зина снова хотела запротестовать – сказать, что это было не Прасковьино угощение. Но не смогла вымолвить ни слова. Вдобавок к звону в ушах дочка священника ощутила одуряющий приступ головокружения – наверняка от духоты, сгустившейся перед грозой. И пожалела, что ещё дома выложила из маленького атласного мешочка-сумочки флакон с нюхательной солью, который дала ей в дорогу маменька. Сейчас в мешочке этом лежали только костяной гребешок, карманное издание «Крошки Доррит» Чарльза Диккенса и маленький кошелёк с двадцатью рублями в ассигнациях.
Впрочем, Зину внезапно посетила мысль, которая принесла ей невыразимое облегчение. Ей стало ясно: когда она откусывала от подаренного яблока, никаких червей в нём не было. Ведь если бы даже она не увидела их, то наверняка ощутила бы их вертлявую мягкость у себя на языке. Черви возникли именно после разговора с непонятной бабой – в этом сомневаться не приходилось.
Константин же Филиппович тем временем продолжал говорить, бросая взгляды в сторону Прасковьи, которая снова поднялась со своего места, отряхнула подол цветастого ситцевого платья и неспешно двинулась к выходу из зала ожидания.
– Прасковья у нас – вроде местной знаменитости. У неё имеется домик в близлежащей деревеньке, но она почти что всё своё время проводит здесь, на станции. Чем она живёт, откуда берёт средства к существованию – никто толком не знает. Однако ходят упорные слухи, что она – гадалка и вроде как ворожея. И что будто бы дамы и девицы, желающие узнать свою судьбу или приворожить поклонника, частенько сходят на нашей станции с поезда именно ради рандеву с Прасковьей.
Зина слушала его вполуха. Дурнота у неё потихоньку проходила, голова почти уже не кружилась. И девушка невольно прислушивалась к рокочущим раскатам грома, которые пока что не сопровождались дождём. А главное, ловила звуки, доносившиеся со стороны просёлочной дороги, ведшей к станционному зданию. Всё ждала, не подъедет ли коляска, которую обещала прислать за ней бабушка Варвара Михайловна.
Тут и в самом деле возле станционных дверей остановилась одноконная бричка, похожая на ту, какая была у Тихомировых в Живогорске. У Зины сердце зашлось от радости; она вскочила со скамьи и едва не побежала к распахнутым дверям – даже про свои баулы позабыла. Но тут, к величайшему её огорчению, Константин Филиппович проговорил, тоже поднимаясь с места:
– Ну вот, за мной приехал мой управляющий! Позвольте откланяться, любезная Зинаида Александровна!
И он вправду отдал учтивейший поклон. Вот только, – отметила с досадой Зина, – господин Новиков даже не подумал спросить, не желает ли она, чтобы он подождал вместе с нею посланный её бабушкой экипаж? А сама поповская дочка, уж конечно, не могла позволить себе попросить о подобном одолжении мужчину, с которым она познакомилась несколько минут назад.