Алла Белолипецкая – Следователь по особо секретным делам (страница 52)

Лара тоже не уразумела, о чем вел речь Николай. Зато всё остальное сделалось ей понятно.

– Так вот оно что… – прошептала она.

Девушка мгновенно вспомнила, что впервые она услышала звук, находясь в непосредственной близости от улицы Фрунзе, бывшей Знаменки. А там стояла церковь Николы Стрелецкого у Боровицких ворот, покуда её не снесли в 1932 году. И гораздо более отчетливо Лара этот звук различила возле храма на Убогих Домех, один из престолов которого был Никольским.

Скрябин же с ироничной учтивостью поклонился Михаилу Андреевичу:

– Как вам будет угодно: не предостерегали – значит, не предостерегали. А здесь, на Божедомке, очень много сил слилось воедино. Тут не только Никольский храм, но и скудельница, где веками хоронили неблагополучных покойников, и – места милосердия: братские могилы, больница для бедных. Да и памятник вашему сыну, вероятно, тоже сыграл свою роль.

– Будь на то воля моего сына Федора, – зло проговорил отставной лекарь, – это место давно бы уже опустело.

– А почему вам такая идея не по душе? – спросил Николай.

– Да не стройте вы из себя дурака! – Михаил Достоевский в досаде махнул рукой и устало опустился на истертый диванчик с красной сафьяновой обивкой, стоявший в его кабинете возле стены. – Вы в существование ада верите?

Николай подумал с полминуты, потом проговорил:

– В то, что ад – это место, где грешников варят в котлах, я не верю. Это не более чем метафора. Но и для души – бесплотной субстанции – могут существовать и непереносимые мучения, и высшие наслаждения. Всякий об этом знает.

– И что же тогда – ад?

– В шестнадцатом веке жила одна святая подвижница – Тереза Авильская. Так вот, она определила ад как место, где душа сама разрывает себя на куски. Но её мнение, конечно, не может считаться истиной в последней инстанции…

– Не может считаться истиной! – передразнил его отставной лекарь. – Так вот, мы все – кто здесь обретается – не желаем на себе проверять, истина это или нет. Но вы сами, когда преставитесь, сможете всё проверить – вряд ли ваша-то бесценная душа в рай отлетит!

И Лара внезапно поняла, кого ей напоминает этот человек. Она и прежде слышала версию, что Федор Павлович Карамазов был списан Достоевским с его собственного отца. А теперь выходило: никакая это не версия, а неотразимый факт.

Но Николая Скрябина слова его оппонента нисколько не смутили.

– Ну, то, что вы не хотите выяснять, примет вас горний мир или вы будете низвержены в преисподнюю – это я понять могу, – сказал он. – Но неужто вам ни разу не хотелось выбраться в мир живых? Выбраться не потому, что вас начнут вызывать какие-нибудь спириты-неумехи, а по своей собственной воле?

– Кое-кто, – неохотно выговорил Михаил Андреевич, – может отсюда выходить. Я имею в виду, в ваш мир. Хотя, конечно, потом должен возвращаться обратно.

И Лара обнаружила, что Николая Скрябина данное заявление нисколько не удивило.

Насчет перемещений туда и обратно Николай всё понял, как только увидел ожившую репродукцию картины Лейтона.

– Только ходоков таких очень уж мало среди нас, – продолжал говорить отец великого писателя. – А когда они приходят обратно, то порой приносят с собой такие подарки, что поневоле подумаешь: timeo Danaos et dona ferentes[5].

– И что же это за дары такие? – заинтересовалась Лара. – Вы сами видели что-то этакое? Или просто знаете понаслышке?

– Да уж не понаслышке, барышня. – Бывший лекарь осклабился. – И могу предъявить вам и вашим спутникам кое-что на обозрение.

Михаил Достоевский вытянул из-под ворота своей полотняной рубахи какой-то засаленный шнурок, на котором висел маленький, слегка заржавленный ключик. А потом поднялся с дивана и отпер верхний ящик письменного стола, задвинутого в самый темный угол его кабинета.

– Про Никольские-то храмы, – отставной лекарь вскинул глаза на Скрябина, – вы, милостивый государь, всё верно поняли. Вас ведь и самого Николаем зовут?

– Угадали. – Старший лейтенант госбезопасности снова не испытал удивления: сверхинтуиция обитателей здешнего мира была очевидна.

– Ну, тогда вам это тем паче придется по нраву.

Михаил Андреевич выдвинул ящик и вытащил из него небольшой мешочек из темно-коричневой замши. А потом, не растягивая завязанные на несколько узлов шнурки на нем, протянул его Николаю.

– Что это? – почти хором спросили Лара и Сергей Иванович Хомяков.

А Скрябин взял мешочек и стал распутывать его шнуры. Ему отчего-то не хотелось использовать свой карманный нож и разрезать их.

Инженер Хомяков и Лара с любопытством придвинулись к нему. А вот отставной лекарь – тот напротив: уселся за свой письменный стол и демонстративно отвернулся. Шнуры всё не распутывались, и Николай не утерпел: стал ощупывать содержимое мешочка прямо сквозь замшу.

– Что там? – повторила вопрос Лара.

– Похоже на монету не совсем правильной формы. И, если судить по весу мешочка, это – золото.

– Вы правы, сударь, – отозвался из-за своего стола Михаил Достоевский, а потом тоже процитировал отрывок из акафиста Святителю Николаю: – Видеша отроковицы, на брак скверный нищеты ради уготованныя, великое твое к нищим милосердие, преблаженне отче Николае, егда старцу родителю их нощию узельцы три злата таяся подал еси, самаго со дщерьми избавляя от падения греховнаго.

Как-никак, Михаил Андреевич был сыном священника – должен был знать канонические тексты.

И эти его слова произвели поразительное воздействие. Узел на замшевом мешочке распустился будто сам собой. И на ладонь Николая выпала золотая монета диаметром чуть больше двух сантиментов, по форме – не совсем круглая: с краями как бы слегка смазанными. На аверсе её отчетливо выступало изображение бородатого мужчины с диадемой на голове.

– Солид Константина Великого! – ахнула Лара – она первой вспомнила название старинной византийской монеты.

– Да, да, – снова покивал отставной лекарь. – Золото 900-й пробы. Жаль, что здесь на него ничего не купишь.

– То есть, – спросил Николай, – этот солид – из числа тех самых? Которые Святитель Николай бросил в окно разорившемуся богачу, чтобы тот смог дать приданое своим дочерям и выдать их замуж – не отдавать в публичный дом?

– Точно так-с! И один из переходчиков сумел, вообразите себе, притащить сюда из вашего мира эту реликвию. Глупец! Думал, что при помощи неё он сможет переправить здешние души к месту вечного упокоения!

Лара протянула руку, взяла с ладони Николая монету и шагнула с ней к окну, из которого струился блеклый сероватый свет.

– По кругу написано имя императора Константина, – благоговейным шепотом произнесла она. – Это – один из первых солидов. Их как раз и начали чеканить в то время, когда Святитель Николай был архиепископом Мир Ликийских.

– Да подлинная эта монета, не фальшивая! – Бывший лекарь издал неприличный смешок. – Не сомневайтесь, барышня!

– Так почему же тогда, – спросил Николай, – вы уверяете, что она бесполезна?

– Бесполезна – потому что имеется одно непременное условие. Этот кусочек золота отправит потерянную душу куда следует при одном условии: если на него упадет луч солнца. А где вы тут солнце видите, жаворонки мои?

– И кто доставил эту монету сюда? Кто он – этот ваш «переходчик»? – спросил Николай.

– Понимаю, к чему вы клоните. – Михаил Андреевич Достоевский снова хохотнул. – Вы желали бы с ним увидеться, чтобы он вас отсюда вывел. Ну, так что же – я вам путь к нему укажу. Да что там: подарю вам на прощание и эту монетку, которая привела вас в такую ажитацию. Но сперва вы должны будете кое-что сделать – не только для меня, но и для всех нас, кто тут очутился. А, покуда не сделаете, сия вещица побудет у меня.

Солид выпорхнул из Лариной руки, словно маленькая золотая бабочка. А одновременно и замшевый мешочек прыгнул обратно – на стол отставного лекаря. Монета нырнула в мешок, и коричневые шнурки на нем стянулись сами собой.

Скрябин видел и раньше похожие фокусы. Да что там: сам не раз проделывал нечто подобное! Но такой прыти и ловкости от бывшего лекаря он уж никак не ожидал.

Однако лекарь тут оказался не при чем.

– Эту вещь, – сказал он, – подарил мне один из бывших моих пациентов, которому я когда-то спас жизнь. И перейти к новому владельцу она сможет, только если я сам, по своей воле, её передам. А для того, чтобы я вам её отдал, вот что вы должны будете сделать.

Николая Скрябина так поразило требование, которое выдвинул отставной лекарь, что сперва он даже заподозрил: уж не мнится ли ему всё это? И хотел уже пустить в ход известный трюк: посмотреть на происходящее сквозь пальцы скрещенных ладоней. Да вовремя опомнился. Априори было известно: кроме Лары здесь все ему – мнятся. Или же, напротив: мнимые сущности здесь – они двое. А все остальные для этого мира – натуральные, подлинные создания.

Но если сам Николай всего лишь изумился, то Сергей Иванович Хомяков прямо-таки впал в исступление.

– Так я и думал! – закричал он, и даже подскочил на жестком докторском стуле, который он оседлал минуту назад. – Так и знал, что он где-то здесь!

– Но почему же он здесь? – недоуменно вопросила Лара. – Уж он-то должен был прямиком отправиться в ад!

– Он бы и отправился туда, любезная барышня, – заверил её Михаил Достоевский. – Да вот незадача: там, в вашем мире, – он ткнул тощим пальцем вверх, хотя вряд ли сведеноргийское пространство можно было считать миром нижним, – его казнили. То есть, формально он оказался убиенным.