Алла Белолипецкая – Следователь по особо секретным делам (страница 27)

Вот тут-то, конечно, секретарь Смышляева должен был обратить внимание на посетителя. Однако именно в этот момент он заскочил на секундочку в кабинет руководителя «Ярополка» – спросить о дальнейших распоряжениях. И в приемной человек с баулом оказался один.

Перед Николаем Скрябиным стояло существо, предположительно – женского пола, облаченное в подобие длинного бурого балахона. Было оно невысокое, с покатыми плечами, с длинными прямыми волосами рыжеватого оттенка, которые свешивались патлами по бокам его лица. В вагон оно проникло не через люк в потолке. И не через двери, которые так и оставались закрытыми. Оно просто оказалось там – возникло из воздуха, который при его появлении будто разделился на несколько длинных плоских пластов. А потом стал склеиваться заново, оставляя внутри себя место для гостьи.

Николай успел уже раскрыть картонный веер, однако понял, что сроку от него не будет. Кем бы ни являлась эта безобразная женщина – двойник жуткой незнакомки из его воскресного сна – Ганной Василевской она уж точно не была. А, может, не была и женщиной – хотя очертаниями фигуры на неё походила. При её появлении красноватый свет огней из туннеля почти перестал проникать в вагон, и Скрябин не мог разглядеть черт лица неведомого существа.

Он вскочил на ноги – помнил, что сидел, когда она целовала его во сне, и хотел лишить её возможности напасть на него сверху. Веер он складывать не стал – бросил его рядом с собой на диванчик, чтобы освободить руки. И на миг пожалел, что оставил свой «ТТ», на Лубянке. Но тут же и подумал: ничего нелепее, чем взять это на мушку, и представить себе нельзя. А инфернальное существо шагнуло к нему, склонило рыжеволосую голову, и скальп на его (её) макушке начал собираться в складки.

И тут до Скрябина наконец-то дошло, что происходит – как всё происходит: в чем состоит отличие происходящего от его недавнего сна.

«Это мой сон vice versa[3] – задом наперед! – понял Николай. – И главное – мне теперь не сплоховать!..»

Он сделал шажок в сторону и встал как можно ближе к вертикальному стальному поручню, за который должны были держаться пассажиры. Но сам за него не взялся. И только смотрел, не отводя глаз, как на макушке рыжей женщины возникают шесть удлиненных бугорков, которые сходятся, как лучи, в центре её головы. Как лопается кожа на этих бугорках. И как наружу выползает черно-серый, скрученный спиралью продолговатый конус, похожий на истончающийся на конце корабельный канат.

А затем аккомпанементом к этому зрелищу возник прежний звук: колокольный звон.

Скрябин не утерпел – бросил-таки взгляд на часы, хоть и знал, что не должен выпускать из поля зрения змееголовую сущность. Стрелки показывали полночь. А канат, вылезший из головы якобы женщины, начал между тем слегка подергиваться – попадая полуночному звону в такт. Как и тогда, в жутком кошмаре Николая.

Но – какие бы силы ни навеяли ему тот кошмар, при появлении каната-конуса молодой человек мысленно эти силы возблагодарил. Представшее ему зрелище было столь противоестественным и гнусным, что выдержать его, не будучи подготовленным, мало кто сумел бы. И, не успела эта мысль возникнуть у Николая в голове, как тьма, жгутом выползавшая из макушки рыжеволосой женщины, метнулась к нему – целя острым концом ему в шею.

Николай отпрянул в сторону за долю секунды до того, как жало сумеречной змеи впилось бы в него. И припал к вертикальному стальному поручню: прижался к нему боковой частью шеи – тем самым местом, куда его поцеловала женщина из сна. Ведь всякому, кто мало-мальски знаком с инфернальной мифологией, хорошо известно: железо непроницаемо для сил Тьмы. Но даже Скрябин, втайне гордившийся своими познаниями по части эзотерики, не ожидал такого воздействия.

Черный жгут ударил в стальной стержень поручня, и тот сработал как громоотвод. Но молния (Тьма) ушла по нему не в землю – которой в вагоне, естественно, и не было. Темный жгут был отброшен стальным поручнем обратно, и острым своим концом вонзился в раскрытую, как бутон цветка, макушку чудовища.

Вошел он в то самое место, из которого и выходил. Так что на голове демонического существа возникла петля из того каната, который вылез из макушки-бутона. Секунду-другую эта петля раскачивалась, как лассо в руках ковбоя, а затем в одно мгновение втянулась обратно в голову жуткой твари. И разошедшийся лепестками череп снова сомкнулся – с сухим хрустом, как если бы древний шаман ударил костяной колотушкой в бубен из человеческой кожи.

На мгновение в вагоне возникла вязкая тишина: звон полуночных колоколов как отрезало. А затем раздался кашляющий звук: голова женщины-демона как будто поперхнулась воротившейся обратно тьмой. При этом лепестки, возникавшие до этого её на макушке, еще не затянулись. А от кашля в голове монстра что-то судорожно сократилось, так что борозды на ней снова разошлись. И голова выплюнула – отхаркнула – на пол какой-то небольшой предмет. Падая, он металлически звякнул.

А дальше одновременно произошли две вещи.

Во-первых, демоническая сущность внезапно схлопнулась. Николай не мог подобрать другого слова, чтобы описать её исчезновение. Вот – только что она была, а затем – с тихим хлопком обратились в облачко мрака, тотчас растаявшее.

А, во-вторых, свет в вагоне загорелся снова. И сразу же поезд тронулся с места – покатил, набирая ход, к станции «Охотный ряд», увозя с собой и Николая Скрябина, и предмет, выпавший из головы исчезнувшего существа.

Николай достал из кармана брюк носовой платок в красно-зеленую шотландскую клетку и через его ткань, сложенную вчетверо, поднял упавшую вещь – не притрагиваясь к ней руками. С полминуты он её разглядывал в свете матовых плафонов, а потом тщательно обернул платком и положил в брючный карман вместе с картонным веером, который он так и не пустил в ход. Класть свою находку в бумажный пакет, где лежал разлезшийся по швам красный мячик, Николай не стал: по поводу этого пакета он уже принял решение. И оно заставило его повременить с возвращением домой.

В то самое время, когда Скрябин миновал свою станцию – «Охотный ряд», – проследовал на поезде дальше, к «Библиотеке Ленина» и «Дворцу Советов», в Театре Вахтангова происходила прелюбопытная беседа между Самсоном Давыденко и Валерьяном Ильичом.

Первая половина этой беседы являла собой монолог Валерьяна Ильича – который излагал историю открытия, сделанного его отцом. Но по мере этого рассказа Самсон постепенно стал оттаивать. Мышцы его начали подергиваться и обретать чувствительность. Непреложное ощущение того, что он стоит, сменилось полным осознанием правды о своем истинном – лежачем – положении. Главное же: лейтенант госбезопасности Давыденко снова обрел дар речи. Он тут же попросил воды – и выпил разом целый графин, принесенный ему снизу театральным сторожем. А, напившись, вопросил:

– То есть, вы утверждаете, что ваш отец взял бутылку – наподобие той, которая сейчас находится у вас. Потом пошел с ней на Донское кладбище. И каким-то образом сумел заманить в неё душу Дарьи Салтыковой – похороненной там знаменитой изуверки?

– Не душу, нет, – поправил его Валерьян Ильич, – но некий отпечаток её физической и ментальной сущности.

Самсон хмыкнул в удивлении: услышать подобные слова от пожилого вахтера он никак не ожидал. Однако сразу же он задал новый вопрос:

– И благодаря Салтычихе – то есть, этому её отпечатку, – замораживающий призрак был обезврежен?

– Скорее – законсервирован. Как оказалось, далеко не навсегда. Обнаружение духов – тяжкий труд. Их пленение – дело почти невыполнимое. А их вечное удержание – не под силу никому из людского мира.

Николай доехал до станции «Дворец Советов», совершенно безлюдной в половине первого ночи, вышел из метро и размашисто зашагал вдоль забора, который ограждал гигантскую стройплощадку, подсвеченную желтыми лучами прожекторов. Там даже ночью суетились люди в рабочих комбинезонах. И пятнами сумрака темнели опорные конструкции будущего дворца, возводимого на месте взорванного храма.

Однако Скрябина строительная площадка не интересовала. Он быстро шел в сторону Кропоткинской набережной. И приостановился только один раз – чтобы поднять с земли несколько крупных кусков щебенки, которая там и сям белела возле забора циклопической стройки. Николай опустил эти шероховатые неровные камешки в бумажный пакет, который нес в руках. А когда подошел к парапету набережной, стянул красно-зеленым носовым платком верх этого пакета, предварительно выпустив из него воздух. Правда, подобранный в метро предмет остался в итоге без обертки; но Николай рассчитывал, что и в таком виде он уж как-нибудь донесет свою находку до дома.

Его не смущало, что бумажный пакет очень быстро размокнет в реке. Проточная вода – это тоже был антидот против разного рода сил, вредоносных человеку. Быть может, не менее сильный, чем железо.

– Счастливого плаванья… – прошептал Скрябин и бросил утяжеленный пакет в серую воду, чуть подсвеченную тонким серпом растущей луны.

Но, сделав этого, особого облегчения он не ощутил. Во-первых, он не знал наверняка, и вправду ли именно тряпичный мячик магнитом для инфернальной сущности с головой-бутоном. Во-вторых, Николай отнюдь не был уверен, что вник, в чем тут суть. И, стало бы, опасность, о которой предупреждал его неизвестный доброхот из сна, никуда не исчезла. А, главное, он так и не сумел понять, чей голос говорил ему тогда «Давай – соображай!» Почему-то именно это более всего раздражало старшего лейтенанта госбезопасности.