Алла Белолипецкая – Крест и ключ (страница 5)

– Чем же этот знак нанесли на стену – если не белилами? – Николай развернул фотографию лицевой стороной к своему шефу.

– Это оказалась суспензия из нескольких десятков компонентов. – Валентин Сергеевич извлек из той же папки лист бумаги с рукописным текстом, пробежал его глазами. – В неё входят золото, серебро, сера, сурьма, мышьяковистый пирит... Знаете, что это такое? – Он поднял взгляд на своего подчинённого.

– Минерал железа с примесями мышьяка и сурьмы. Что ещё?

– Да много чего! Свинец, винная кислота, калиевая селитра... Но, я думаю, вы и так уже всё поняли.

Скрябин кивнул:

– Думаю, и Денис Бондарев это понял, хоть он и недолго пробыл в «Ярополке». Все эти ингредиенты использовали средневековые алхимики в своём Великом Делании: поисках философского камня, способного, среди прочего, обращать свинец в золото. Мне другое непонятно. Каким образом смесь из этих веществ приобрела ярко-белый цвет? А ещё – уж извините за прямоту – я не понимаю, почему вы не вызвали для консультаций по этому делу нашего штатного, так сказать, алхимика: Святослава Данилова?

Валентин Сергеевич не рассердился – губы его лишь искривились в невеселой усмешке.

– А с чего вы взяли, что я его не вызывал? Он был здесь незадолго до вас. И высказал своё ответственное мнение: вещество, которым наносили на стены белый знак, продуктом Великого Делания не могло быть. То есть, могло, конечно – но лишь в качестве результата неудачного опыта. Осуществить при помощи него трансмутацию неблагородных металлов в золото невозможно. Но зато Данилов дал ответ на ваш первый вопрос. По его словам, при составлении белой суспензии использовали так называемый универсальный растворитель, открытый когда-то великим врачом и алхимиком Парацельсом. Данилов и название этого вещества упомянул: алкахест. Вот он-то – алкахест, не Данилов, – и придал получившейся субстанции белый цвет.

Николай ощутил, как тыльные стороны его ладоней будто тысячами иголок закололо. Он положил фотографию на стол и отодвинул её от себя. А потом, сам едва осознавая, что делает, вытер о бриджи руку, в которой он до этого держал снимок.

– Скрябин! – позвал Валентин Сергеевич, явно наблюдавший за ним. – Довольно вам темнить! Выкладывайте уже, что вам обо всём этом известно! Вы ведь не только видели прежде такой знак – вы и про алкахест слышали.

– Возможно... – Николай ощутил сильнейшее жжение в задней части горла; если бы можно было, он распахнул бы окно, высунул наружу голову и принялся ловить ртом хлопья снега. – Возможно, такой символ я уже видел. И, пожалуй что, слышал об алкахесте.

Тут уж даже товарищ Резонов, обычно – корректный с подчиненными, не выдержал, вспылил:

– Да вы издеваетесь, наверное, Скрябин?! А ну-ка, выкладывайте всё! Считайте, что это прямой приказ.

Николай чуть было не рассмеялся.

– Да неужто вы думаете, что, если бы я мог всё выложить, то промолчал бы? Я не могу ничего рассказать вам, в том-то и проблема. Дал слово одному человеку: хранить эту информацию втайне.

– И кто с вас такое слово взял? Уж не ваш ли отец?

– Почти угадали!.. – Скрябин издал то ли смешок, то ли кашель – он и сам не уразумел, что это было. – Мой отец в произошедшем тоже поучаствовал.

2

В первый день июля 1936 года у Коли Скрябина впервые за много месяцев состоялся серьезный разговор с отцом. Тот заехал к нему на квартиру якобы затем, чтобы проведать его перед своим отбытием на Юг, в дом отдыха Совнаркома. Но Николай не сомневался: отец решил нанести ему визит исключительно ради предстоявшего разговора. Слишком хорошо он знал отцову скрытность. И думал порой: если бы его папе каждый день предлагали расставлять знаки препинания в повелительном предложении «Молчать нельзя рассказать!», тот всегда ставил бы запятую после первого слова. Такой человек ни за что не стал бы откровенничать с бухты-барахты.

В тот день Скрябин возвращался домой сразу после торжественной церемонии, устроенной для выпускников вечерних курсов ГУГБ НКВД. Колин друг, Миша Кедров, был произведён в звание сержанта госбезопасности, а сам Скрябин, к удивлению многих, сразу стал младшим лейтенантом госбезопасности. И около десяти часов вечера он в новенькой форме вернулся в свою квартиру на Моховой улице, где, как выяснилось, его уже с полчаса поджидал гость. Об этом Николаю ещё на улице сообщили охранники, дежурившие возле подъезда его дома. Партийные и государственные деятели такого уровня, к какому принадлежал Колин отец, без охраны не ездили.1

– Здравствуй, папа, – сказал Коля, войдя в комнату, куда лишь с улицы пробивался свет фонарей: люстра под потолком не горела.

Отец кивнул ему, не вставая с дивана. И юноша мысленно усмехнулся: сумерки сыграли с его папой небольшую шутку. Сталинский сановник сидел, опираясь на тот подлокотник, который давным-давно облюбовал для себя Колин персидский кот – Вальмон. Котяра обычно спал, вжавшись в диванный валик пушистым белым боком. И теперь, когда его законное место было занято, он с оскорбленным видом возлежал на подоконнике. И бросал мстительные взгляды на незваного гостя – явно догадываясь, как будут выглядеть его отутюженные черные брюки, когда он с дивана поднимется.

Впрочем, произошло это не тотчас. Николай зажег свет в комнате, и они с отцом положенное время поговорили на малозначащие темы. А потом, словно бы спохватившись, Колин папа сказал:

– Да, и вот ещё что! Хочу тебя предупредить насчет Бокия. К сожалению, ты с ним непременно увидишься на практике в НКВД. Так вот: держись от него подальше. Сейчас он, разумеется, на коне – во всяком случае, он сам так думает. Но, уверяю тебя, в скором будущем всё изменится.

Николай не удивился, понимающе кивнул: осведомленности своего отца он привык доверять. И у юноши не возникло сомнений в том, что судьба большевика-ленинца, участника всех революций и одного из создателей ГУЛАГа Глеба Бокия в скором времени переменится. Раз отец так говорил – стало быть, знал наверняка.

– А главное, – продолжал между тем один из самых информированных в государстве людей, – не соглашайся с ним никуда ехать.

Тут он заметил на своих брюках облепившие их белые волокна, с трудом обобрал небольшую их часть с чёрной шерстяной ткани и в щепоти поднес к глазам.

– Что ты имеешь в виду? – На сей раз Коля и впрямь удивился.

– Ладно, скажу по-другому: будет Бокий звать тебя на свою дачу в Кучино – не езди. Ни под каким видом. Тьфу ты, дьявол… – Сталинский сановник, похоже, уразумел, что он держит маленький пучок белой кошачьей шерсти, и с силой встряхнул рукой, сбрасывая его на пол.

– Бокий что – какой-нибудь извращенец? – Коля попытался скрыть насмешливую интонацию в своем вопросе, но, вероятно, ему это не удалось: его отец одновременно и смутился, и разозлился.

– Да не выдумывай ты лишнего! Он просто старый… – И Колин отец в сердцах произнес непечатное слово, означающее большого любителя легкодоступных женщин, а потом пересел с дивана на стул: маневр запоздалый и явно бесполезный.

Насчет старого он, с точки зрения своего девятнадцатилетнего сына, был прав. Бокий являлся ровесником самого товарища Сталина – родился в 1879 году. Но вот нецензурный эпитет заставил Колю недоверчиво хмыкнуть. Если уж на кого не походил Глеб Иванович, так это на человека, превыше всего ставившего любовные утехи. Сомнения, должно быть, отразились на лице Коли, потому как его отец со вздохом выговорил:

– Хорошо, объясню всё подробно – дабы ты не думал, что я возвожу на него напраслину.

И он объяснил.

В подмосковном поселке Кучино Глебом Ивановичем была создана дачная коммуна. Во всяком случае, так это называли все, кто там бывал. На деле же коммуна Бокия носила характер совершенно конкретный. Колин отец, указывая её назначение, произнес ещё одно непечатное слово.

Глеб Иванович установил для своих гостей, наезжавших к нему субботними вечерами, непреложное правило: весь вечер, всю ночь, весь воскресный день и ещё одну ночь под понедельник они должны были заниматься пьянством и, культурно говоря, сексуальным развратом. Для оргий в коммуне собирались, как правило, подчиненные Бокия вместе с женами. Но порой кого-то приглашали и со стороны.

Начинался прием гостей более или менее пристойно – с общей трапезы. Правда, перед ней каждый приехавший должен был непременно выпить, не закусывая, пять стопок водки. А уж потом ему предоставлялось право решать, станет он пить дальше или нет. Затем собравшихся потчевали недурным угощением. И, пока они поглощали еду, на даче топилась баня. Туда-то – разомлевшие и размякшие – гости и направлялись всей гурьбой, едва темнело. И, конечно же, мужского и женского отделений в «парилке» Глеба Ивановича не имелось. Причем, ещё находясь в доме, гости снимали с себя одежду. И оставались, в лучшем случае, полуобнаженными. Но, в большинстве своем – в костюмах Адама и Евы.

– Ну, а в бане, – говорил Колин отец, кривя рот, – Бокий выбирает себе тех женщин, которые ему особенно приглянулись, и употребляет их первым. А затем начинается – все со всеми…

– И что же, – изумился Коля, – мужья позволяют, чтоб их жен прямо у них на глазах?..

– Ты прямо как дитя… – усмехнулся его отец. – Попробовали бы они не позволить! Да и знают они, зачем их зовут – и мужики, и бабы. Даже название для всей этой групповухи придумали: культ приближения к природе. Скажу больше: у Бокия есть две дочери, так он их тоже к этому делу подключил.