Алла Белолипецкая – Командировка в обитель нежити (страница 8)

Тут лодочник всё-таки заговорил:

– А ведь вы – не иначе, как командировочный. – И, поймав удивленный взгляд Николая, пояснил: – За лодку-то вы вдвое переплатили. Своими кровными деньжатами так не разбрасываются. Стало быть, за казенный счет путешествуете. Опять же, одеты вы по-городскому, один чемоданчик при вас – значит, не насовсем в Макошино едете, а на короткий срок.

– Вам бы только следователем работать, – усмехнулся Скрябин.

– Мне-то – нет. А вот вы, я так думаю, следователь и есть.

– С чего это вы взяли?

– А кем вы еще можете быть? Сразу видно, вы человек из образованных. Но если бы вас, к примеру, отрядили с проверкой в тамошнюю школу, то отправились бы вы туда позже, к началу сентября. Сейчас ведь ребятишек вот-вот на каникулы распустят! Так что, скрывайте – не скрывайте, а по всему видать: едете вы в Макошино из-за тех убийств.

– Вы и про убийства знаете? – Николай невольно сунул руку под пиджак, поближе к своему «ТТ» в наплечной кобуре.

– Как же не знать! – Пашутин хмыкнул. – Жена моя, Катерина, родом из тех мест, и мы с ней, почитай, каждое лето гостим у её стариков – моих тестя с тещей. А тесть мой, между прочим, мужик грамотный: церковно-приходскую школу в свое время окончил. Так что письма из Макошина мы получаем регулярно.

– И что же вам оттуда пишут?

– Да вы, поди, и сами знаете, что. В начале мая убили там пятерых мужиков. Зверски убили. Четверо-то из них были не местные, а один – свой, макошинский, милиционер участковый. Но ведь этим дело не ограничилось!..

– А что, еще кто-то был убит? – Скрябин даже привстал с неудобной лодочной скамьи.

– Из людей-то, слава Богу, никто. А вот коров полегло немало. Тесть писал, что каждую ночь они свою буренку в сенцы забирают, чтобы до неё те не добрались. А колхозное стадо уже чуть ли не на треть поубавилось. Доярки по утрам в коровник заходить боятся: каждую неделю с двух, а то и с трех коров те шкуры обдирают. Причем обдирают так, что сама шкура остается цела, а всё, что внутри неё было, исчезает бесследно.

– Бесследно, значит… – пробормотал Николай; в случаях с человекоубийствами, напротив, похищали кожу людей, а то, что внутри, бросали на месте преступления.

Лодочник кивнул:

– Точно так! Председатель колхоза, Кукин Никифор Андреевич, хотел в коровнике ночные дежурства организовать. Деньги за это сулил – не трудодни! Да только не согласился никто. С теми шутки плохи. Дежурили, правда, какие-то приезжие – непонятные мужики из Москвы. Но ни разу никого не застали.

Что это были за непонятные мужики, Скрябин прекрасно понял. Равно как понял и то, с кем плохи шутки. Но всё же уточнил:

– Те – это вы о ком?

– О них, о нечистиках. Моя Катерина зовет их навки, а теща с тестем – навь, или нави, когда как.

– И вы тоже верите в их существование?

– Дураком надо быть, чтобы не верить, – сказал Савелий. – Вон, Семён из Макошина, – (имелся в виду, конечно, участковый милиционер), – не верил, корчил из себя невесть кого. И чем дело кончилось? Вы хоть соль-то с собой везете?

– Везу немного. – Пакетик с солью лежал у Николая в чемодане.

– Так вы прикупите еще! – посоветовал Пашутин. – Как приедете, так сразу в сельпо и прикупите! Какая-никакая – а защита.

– Обязательно прикуплю, – пообещал Скрябин. – Расскажите еще про навей – всё, что знаете.

– Отчего ж не рассказать – расскажу. – Лодочник явно был рад показать свою осведомленность. – Навями становятся проклятые люди, которые нехорошей смертью умерли. В петлю залезли, скажем. Или в речке утопли. Или – кого волки загрызли, поскольку считается, что праведники от природных сил пострадать не могут. Бабка моей Катерины говаривала: в здешних краях покойники вредоносные всегда водились. Но прежде, пока церковь Пятницкая стояла, никогда особенно не озоровали. Вы про церковь-то знаете?

– Про ту, что сгорела?

– Ну, стало быть, знаете. Так вот. Нави выглядят вроде как люди, только ходят всё время нагишом – даже зимой. А главное – спины у них корытом.

– Корытом? – переспросил Николай.

– Ну, представьте себе, что у человека срезали со спины всю кожу вместе с мясом, и внутренности торчат наружу. У навей – так. Поэтому распознать их – плевое дело, если только они не раздобудут где-нибудь человечью кожу и не напялят её на себя, как какой-нибудь водолазный скафандр.

«Так вот почему кожу убитых не удалось найти!» – осенило Скрябина. А лодочник продолжал говорить:

– Считается: они могут влезть в шкуру любого человека, независимо от его роста и сложения. Ведь у них – у навей, в смысле, – тело, как гуттаперчевое. Костей-то у них нет.

– Нет костей? – Это было что-то уж совсем новенькое.

– А иначе как бы они из заколоченных гробов выбирались – те, конечно, кого похоронили по-людски? И как могли бы пролезать куда угодно, проходить в любую щель? У навей кости будто растворяются. Но тела их остаются упругими, и стоять эти паскуды могут даже на своих бескостных ногах.

– Откуда же вы знаете такие подробности? Неужто видели навей сами?

– Сам – не видел, – сказал Савелий. – Бог миловал. А вот тесть мой, когда помоложе был, познакомился с этими тварями накоротке. Я раньше-то, грешным делом, думал: привирает старик для красного словца. Ну, а теперь понял: всё, что он говорил – чистая правда.

– А что за история приключилась с вашим тестем? И когда?

– Приключилась она года через два после того, как церковь сельская сгорела. И само село уже из Пятницкого в Макошино переделали. Катерина моя – она у родителей младшенькая, последыш, – одна только из детей тогда с отцом, с матерью и оставалась. Её сестра и три брата поразъехались уже к тому времени кто куда. И каким батя её в тот день домой пришел, она на всю жизнь запомнила. А тесть мой столько раз при мне об этом говорил, что я всё вызубрил почти наизусть.

И лодочник, не забывая следить за рекой, стал рассказывать.

3

Случилось всё поздней осенью, перед самым ледоставом на реке. Тесть Савелия, заядлый рыбак, смолил на берегу свою лодку и так увлекся, что и не заметил, как стемнело. Лишь когда смоляная кисть в его руках стала плохо различима, мужик заметил, что окский берег освещается одним только отсветом от его маленькой смолокурни.

А уже тогда в селе поговаривали, что эти пошаливают. Причем пошаливали они как раз после захода солнца. И отец Катерины хотел уже погасить костерок под ведерком, где плавилась смола, чтобы идти домой, когда со стороны реки донесся громкий всплеск.

Можно было подумать, что по воде ударила хвостом рыба невероятных размеров. Но затем раздался звук, рыбам несвойственный и совершенно неприличный: как будто кто-то, объевшись гороховой похлебки, длинной очередью выпустил из себя кишечные газы. Тесть Савелия поднял глаза, да так и сел прямо на песок: из реки выходила, в чем мать родила, русоволосая женщина – с роскошными формами соблазнительного тела и с нехорошей ухмылкой на губах. Что это была за раскрасавица, макошинский рыбак уразумел сразу.

– Свят, свят, свят!.. – Мужик начал торопливо креститься.

Голая же бабенка пошла прямиком к нему. И сразу же от реки донесся новый всплеск, а за ним – тот же неприличный звук: из Оки вылезла еще одна нагая особа. Вторая женщина оказалась ещё краше первой: белокурая, стройная, с лицом юным и невинным. Но рыбак даже не успел толком разглядеть её. Опять что-то ударило по воде, мерзкий звук снова разнесся над рекой, и третья обнаженная дамочка вылезла на берег: рослая смуглая обольстительница, будто сбежавшая из цыганского табора.

Даже в осенних сумерках, разбавленных одним лишь тусклым светом маленького костерка, было видно, что все три голые красотки в речной воде не отражаются.

«Солью, солью бы их посыпать!..» – промелькнуло в голове у мужика. Однако ни соли, ни топора (ими, как говаривали, кое-кому удавалось отогнать окаянных тварей) он из дому не захватил.

А первая купальщица, похожая на обильную телом купчиху, уже двинулась к Катерининому отцу. «Сейчас душить начнет! – только и подумал рыбак, пытаясь в сидячем положении отползти от красотки подальше. – Или кровь высасывать!..» Однако пышногрудая русалка остановилась за пару шагов от мужика, обернулась к своим товаркам и проговорила – будто рокочущие струи дождя сорвались с высокой крыши:

– Поторопитесь!

И она на мгновенье повернулась к рыбаку спиной – вместо которой у мнимой красавицы темнело отвратительное месиво из влажных внутренностей.

– Господи, спаси и помилуй! – прошептал рыбак; но, вместо того чтобы снова перекреститься, переложил смоляную кисть из левой руки в правую, сам не вполне понимая, зачем.

А мнимая купчиха наклонилась и стала пристально его разглядывать.

– Староват, – пробормотала она, – лучше бы кого помоложе…

– Ничего, мне и этот сойдет, – проговорила из-за плеча первой женщины подоспевшая блондинка. – А если для тебя он не хорош, можешь с нами жребий не тянуть.

– Что еще за жребий такой? – задал вопрос мужик; но жуткие русалки ответом его не удостоили.

Подошедшая позже других цыганистая брюнетка тоже глянула на макошинского жителя – как тому показалось, иронически. И проговорила, прищелкнув языком:

– Что ж, на безрыбье – и рак рыба. Возьмем этого, коли других нет.

– А как выберем, кому достанется? – Глаза белокурой девицы алчно блеснули.

– Как? – «Цыганка» на секунду задумалась, а затем молниеносным движением сшибла у мужика с головы шапку и пророкотала: – А вот как. Гляньте-ка на его шевелюру!