Алия Наконечная – Сон (страница 2)

Вечером он написал.

Текстовые послания многое упрощают: не нужно смотреть собеседнику в глаза, на ходу пытаясь выдать что-то остроумное, а потом, так ничего и не придумав, пробубнить под нос какую-то нелепость. С сообщениями можно обдумать десяток вариантов, написать, стереть, снова написать и снова стереть – и в итоге отправить самый удачный. Идеальное решение для таких застенчивых людей, как я.

Мы переписывались с Алексом до утра, и весь следующий день тоже. А потом нас поглотила страсть. Мы слишком быстро стали близки – не телом, а душой. Совпали характерами, настроением и даже запахами. Мы были юными и не заглядывали в будущее. Я не спешила расставаться с детской взбалмошностью, а он хотел казаться мудрым и опытным. Я играла роль наивной девочки, он – покровителя. И нам обоим нравилась эта игра.

Мы любили одинаковые фильмы и постоянно были голодны. Наши свидания напоминали похождения бродячих собак на фермерском рынке: мы шли на запах, перебегая от одного кафе к другому, в поисках блюд повкуснее и побольше. И все время смеялись. Над длинным носом случайного прохожего, над рыжей проплешиной охранника в торговом центре, над излишне выщипанными бровями помощницы директора. Это было постстуденческое время: мы все еще оставались юны и беззаботны, но уже не нуждались в одобрении родителей, и могли сами обеспечить себе скромную, но безудержно веселую жизнь.

Мы встречались и в дождь, и в неистовый зной. Иногда мы просто ехали вдоль побережья без всякой цели, наблюдая, как солнце тонет в океане. Нас тянуло друг к другу, как ночь манит прохладу, а маяк – обезумевшие от странствий корабли.

Порой Алекс настолько увлекался разговорами о работе, что переставал замечать все вокруг. Однажды я полчаса рассказывала ему о болезни матери, а он вдруг перебил меня на полуслове и начал объяснять очередную гипотезу о природе сна. И тогда я замечала, как легко работа вытесняет для него все остальное. Иногда мне казалось, что рядом со мной одновременно существуют два человека: тот, который смотрит на меня так, будто я – центр его мира, и тот, который в любой момент способен забыть о моем существовании ради очередной идеи.

На работе мы скрывали свои отношения. Нам казалось, что тайна добавляет им огня. Пересекаясь в длинных коридорах Ассоциации, мы старались не смотреть друг на друга, чтобы не рассмеяться и не разрушить игру. Но стоило нам остаться наедине, как мы теряли голову и падали в объятия своей нежной любви.

Полгода длился этот танец двух неоперившихся птенцов, насмотревшихся голливудских ромкомов и решивших, что жизнь на экране и в реальности – одно и то же. Но насколько ярок огонь пылающей свечи, настолько же горек дым от ее угасания. Алекс получил выгодное деловое предложение и улетел на соседний континент, а я осталась бродить по мокрым улицам осеннего города, по которым еще недавно мы гуляли вдвоем, держась за руку и заливаясь смехом.

Я многое бы отдала, лишь бы не испытывать ту физически ощутимую, тянущую боль, начинавшуюся по утрам и не отпускавшую даже ночью. Я не хотела ни есть, ни пить, не отвечала на звонки, не ходила на работу. Подруга договорилась, чтобы мне оформили медицинский отпуск, избавив меня тем самым от сочувственных взглядов коллег: буквально за пару дней до отъезда Алекса на работе узнали о нашем романе – кто-то случайно увидел нас в парке аттракционов и разнес эту новость по офису.

Две недели я почти не вставала с постели и смотрела на желтую стену своей комнаты. Когда-то радующая глаз, оттенка медового абрикоса, она навсегда утратила солнечную жизнерадостность и превратилась в тусклый кусок штукатурки цвета бычьей желчи. Но я однажды вычитала, что бог не посылает человеку испытаний, которые тот не может вынести. Тогда я впервые поняла, что человек способен выжить даже после того, что в моменте кажется концом жизни.

Я уволилась из Ассоциации, купила мольберт и краски и начала рисовать. Небо, моря, горизонты – мне хотелось изображать что-то большое, растворяющее мои заплесневелые чувства в потоке бесконечного. Так пришла взрослая, спокойная и размеренная жизнь. Я долго училась жить заново, а потом вышла замуж за владельца книжного издательства, Марка Филипса.

С Марком жизнь была спокойной, предсказуемой и удивительно безопасной. Рядом с ним ничего не болело. Тогда мне казалось, что именно это и есть счастье. Спустя десять лет совместной жизни мы с мужем по-прежнему держались за руки и приглашали друг друга на свидания. Но иногда, оставаясь одна или услышав в фильме знакомую фразу, я замирала и подолгу смотрела в потолок, чтобы не дать чувствам размякнуть, а слезам – испортить макияж.

Я потрясла головой, возвращаясь к таблицам и буклетам для презентаций.

Нельзя. Я запретила себе вспоминать прошлое.

Нельзя.

Нельзя.

Нельзя.

Будь неладен этот чертов фонарь.

Глава 4. Я умыла лицо и попыталась сосредоточиться на отчетах для инвесторов

Я умыла лицо и попыталась сосредоточиться на отчетах для инвесторов. Через час пришло сообщение от Марка. Он приглашал меня на обед.

Марк – хозяин книжного издательства, в котором я работаю помощником главного редактора. Его компания не такая крупная, как известный на всю страну «Пингвин», но достаточно зрелая и уверенная в себе, чтобы вводить моду на книги и вести за собой самую разнообразную публику – от молодых домохозяек до бизнесменов почтенного возраста. «Пингвин» трижды пытался нас поглотить, но мы оказывались ему не по зубам. Если честно, мне всегда казалось, что от слияния двух издательств выиграли бы обе стороны, но Марк не желал об этом даже слышать.

– Издательство «Филипс энд сан», – обычно говорит он, высоко задирая нос, – будет носить имя своего основателя, моего великого деда, и сменит его только тогда, когда я отправлюсь к праотцам!

В вопросах, не касающихся поглощения нас другими издательствами и дешевых книжных переплетов (я еще расскажу об этом), мой Марк нетороплив, педантичен и щедр. Марк никогда не повышает голос. Даже когда злится, он начинает говорить медленнее и поправляет манжеты рубашки – будто пытается сначала привести в порядок себя, а уже потом мир вокруг.

За эти годы Марк стал для меня самым близким человеком. Раз в месяц мы ездим к его родителям в соседний штат, раз в неделю захаживаем на соседнюю улицу к моим, раз в квартал выбираемся с друзьями в горы. Отпуск мы предпочитаем проводить в Китае, а Рождество – дома. Марк не хранит в шкафу скелетов, а его настроение можно угадать по изгибу бровей. Рядом с ним мне не нужно казаться лучше, чем я есть на самом деле. Он делает мою жизнь удобной и комфортной, и я благодарна ему за это.

Нашим отношениям открыто завидуют друзья и часто ставят нас в пример другим. Мне это не нравится. Марк же, напротив, никогда не отказывается от комплиментов и каждый раз прилюдно повторяет, что мы – идеальная пара. Наша жизнь течет размеренно и ровно. Мы не ищем поводов для ссор, уважаем личное пространство друг друга и любим черно-белые фильмы под горячий глинтвейн. Издательство Марка приносит хорошую прибыль, сотрудники работают ответственно, а клиенты возвращаются снова. Возможно, кто-то назовет мою жизнь однообразной, но меня, ценителя стабильности и определенности, она полностью устраивает, и я считаю себя абсолютно счастливым человеком.

В день, когда в заброшенном парке я случайно наткнулась на старый фонарь, я пришла домой раньше мужа. До его возвращения оставалось несколько часов, и я решила заняться домашними делами. Отправила курицу в духовку, сервировала к ужину стол, обновила вазы с цветами. В надежде найти работу, на которую бывает жалко разменивать выходной, я остановила взгляд на книжном шкафу в центре комнаты. В нем красовались сочинения классиков мировой литературы, и я вспомнила, что давно не вытирала пыль с их дорогих кожаных обложек.

К разговору о дорогих обложках. У моего Марка есть небольшой пунктик – классическую литературу он покупает и издает только в коже.

– Нельзя облекать мысли великих в дешевую оболочку! – возмущается он. – Разве Стейнбеку или Диккенсу понравилось бы, что их бессмертные шедевры упакованы в дешевую бумагу массой в полторы унции и белизной, едва доходящей до шестидесяти процентов? Они оставили нам великое наследие, и наша задача – сохранить его в первоклассном виде!

Я смеюсь каждый раз, когда в книжном магазине вижу мужа, с негодованием сотрясающего «Джейн Эйр» или «Айвенго» в недорогом мягком переплете.

Но вернемся к шкафу. Протерев пыль с томов английской прозы девятнадцатого века, я присела на колени и оказалась в мире русской поэзии двадцатого. Я доставала книги, аккуратно протирала их салфеткой и бережно возвращала на место. Все тома в ряд, одного размера, строго в алфавитном порядке – это работа моего мужа. Я почти закончила уборку, когда заметила, что «Конец прекрасной эпохи» Бродского не хочет возвращаться на свое место – будто со стороны стены ему что-то мешает. Я снова присела на колени и увидела сборник стихов Эмили Дикинсон. Девятнадцатый век на полке двадцатого – такого не могло быть. Только не в шкафу моего педантичного мужа. Я улыбнулась находке и открыла книгу. В следующую секунду краска залила лицо, пульс неровно запрыгал на запястье, пальцы разжались сами собой. На развороте ровным, красивым почерком было выведено: