Алистер Маклин – Последняя граница (страница 5)

Полковник Cендрё захлопнул дверцу, включил лампочку наверху над лобовым стеклом, чтобы постоянно видеть своего пленника, и выехал в сторону Будапешта. На всех колесах его «мерседеса» были шипованные шины, и, несмотря на укатанный снег на дороге, Сендрё ехал быстро. Он вел машину с непринужденной, легкой аккуратностью опытного водителя, то и дело через разные промежутки времени переводя взгляд холодных голубых глаз вправо.

Рейнольдс сидел неподвижно, устремив взгляд вперед. Несмотря на предостережения полковника, цепи он проверить уже успел: полковник не преувеличивал. Сейчас Рейнольдс старался заставить себя думать без эмоций, четко и как можно более конструктивно. Его положение было практически безнадежным, а когда они доберутся до Будапешта, надежды не останется вовсе. Чудеса случаются, но не всякое чудо возможно: никому еще не удавалось сбежать из главной конторы УГБ, из пыточных камер на улице Сталина. Попав туда, он пропадет, – если ему и суждено сбежать, то только из этой машины и в течение ближайшего часа.

На дверце не было ручки, чтобы открыть окно, – полковник предусмотрительно устранил все подобные соблазны, и, даже если бы окно было открыто, Рейнольдс не дотянулся бы до ручки снаружи. До руля тоже было не дотянуться: он уже определил дугу радиуса цепи – его вытянутые пальцы остановились бы не меньше чем в пяти сантиметрах от него. Ногами можно было хоть как-то двигать, но ему не удалось бы поднять их достаточно высоко, чтобы пнуть по высокопрочному ветровому стеклу, разбить его по всей ширине и, возможно, устроить на этой немаленькой скорости аварию. Можно было бы упереться ступнями в приборную доску: он знал, что в некоторых автомобилях он смог бы сдвинуть переднее сиденье назад по направляющим. Но в этой машине все говорило о прочности, и если он попытается и у него не получится – а почти наверняка так и будет, – то все, что он получит за свои старания, – это удар по физиономии, после которого ему не придется раскрыть рта до самого проспекта Андраши. Все это время Рейнольдс старался выбросить из головы мысли о том, что с ним будет, когда он там окажется: они лишь ослабили бы его и, в конце концов, привели бы к гибели.

Не завалялось ли у него в карманах чего-нибудь, чем можно воспользоваться? Что-нибудь крепенькое, чтобы швырнуть это в голову Сендрё и вывести его из строя на время, необходимое для того, чтобы он потерял управление и разбил машину. Рейнольдс понимал, что и сам может пострадать так же серьезно, как полковник, хотя у него есть преимущество – он будет к этому готов, но шансы пятьдесят на пятьдесят все-таки лучше, чем один к миллиону в случае бездействия. Он точно знал, куда Сендрё положил ключ от наручников.

Но, проведя быструю мысленную инвентаризацию, он отбросил эту надежду: в кармане не было ничего тяжелее горсти форинтов. Может быть, тогда ботинки – снять ботинок и запустить им Сендрё в лицо, застав его врасплох? Но он понял всю тщетность этой мысли, едва она успела прийти ему в голову: в наручниках незаметно дотянуться до ботинок он смог бы только между ног, а колени у него были крепко связаны… Еще одна идея, отчаянная, но имеющая шансы на успех, появилась у него как раз, когда полковник заговорил – в первый раз за пятнадцать минут после того, как они покинули полицейский пост.

– Вы опасный человек, мистер Буль, – непринужденно заметил он. – Очень много думаете, Кассий, – вы ведь, разумеется, знаете своего Шекспира.

Рейнольдс ничего не ответил. Каждое слово этого человека могло оказаться ловушкой.

– Я бы сказал, вы самый опасный из всех, кого мне когда-либо довелось везти в этой машине, а нескольким отчаянным личностям время от времени пришлось сидеть там, где сейчас сидите вы, – задумчиво продолжал Сендрё. – Вы ведь знаете, куда мы едем, а с виду вас это совсем не волнует. А ведь должно волновать.

Рейнольдс снова промолчал. План мог сработать – шансов на успех достаточно, чтобы оправдать риск.

– Молчать – мягко говоря, невежливо, – отметил полковник Сендрё. Он зажег сигарету и запустил спичкой в вентиляционное окно. Рейнольдс слегка подобрался – как раз такое начало ему и было нужно. Сендрё продолжал: – Надеюсь, вам удобно?

– Вполне. – Рейнольдс подхватил светский тон Сендрё. – Но я бы тоже не отказался от сигареты, если не возражаете.

– Конечно, пожалуйста. – Сендрё был само гостеприимство. – О гостях нужно заботиться – в бардачке рассыпано с полдюжины сигарет. К сожалению, дешевый и малоизвестный сорт, но я всегда считал, что людям в вашем… э-э-э… положении обычно не до разборчивости в таких вещах. Во время передряг сигарета – причем любая – всегда очень кстати.

– Спасибо. – Рейнольдс кивнул на выступ наверху приборной панели со своей стороны. – Это ведь прикуриватель?

– Да. Пожалуйста, пользуйтесь.

Рейнольдс вытянул вперед скованные наручниками запястья, на несколько секунд прижал прикуриватель и затем выдвинул его вверх. Спиральный наконечник светился красным в слабом свете, падавшем сверху. Затем, как раз когда приспособление выдвинулось из панели, руки Рейнольдса разжались, и он уронил его на пол. Он потянулся вниз, чтобы поднять его, но цепь резким рывком подбросила руки вверх в нескольких сантиметрах от пола. Он тихо выругался.

Сендрё рассмеялся, и Рейнольдс, выпрямившись, посмотрел на него. Выражение лица полковника не было злобным – оно было веселым и восхищенным, причем восхищение преобладало.

– Очень, очень грамотный ход, мистер Буль. Я же сказал, вы опасный человек, и теперь я уверился в этом еще больше. – Он глубоко затянулся сигаретой. – Теперь у нас есть выбор из трех возможных вариантов действий. Могу сказать, что ни один из них мне не особо нравится.

– Не понимаю, о чем вы.

– И опять блистательно! – Сендрё широко улыбался. – Недоумение в вашем голосе звучит неподдельно. Послушайте, есть три возможности. Во-первых, я могу оказать любезность и нагнуться, чтобы достать эту штуку, после чего вы постараетесь изо всех сил врезать мне по затылку наручниками. Вы, конечно, оглушили бы меня – и вы ведь очень внимательно, ничем не подавая виду, проследили, куда именно я положил ключ от наручников.

Рейнольдс непонимающе смотрел на него, но уже чувствовал во рту вкус поражения.

– Во-вторых, я могу бросить вам коробку спичек. Вы чиркнете одной, подожжете головки всех остальных спичек в коробке, бросите ее мне в лицо, разобьете машину, и кто знает, что может тогда случиться. Или же вы можете просто надеяться, что я дам вам прикурить – от зажигалки или от сигареты; затем замок дзюдо, пара сломанных пальцев, переход к замку на запястье, и ключ в вашем распоряжении. Мистер Буль, за вами нужен глаз да глаз.

– Вы говорите вздор, – резко ответил Рейнольдс.

– Может быть. Может быть. У меня подозрительный ум, но он помогает мне оставаться в живых. – Сендрё бросил что-то на по́лу Рейнольдсова пальто. – Вот вам одна спичка. Ее можно зажечь о петлю бардачка.

Рейнольдс сидел и молча курил. Он не может сдаться – и не сдастся, хоть и знает в глубине души, что человеку за рулем известны все ответы – ответы на многие вопросы, о существовании которых он, Рейнольдс, возможно, даже не подозревал. В голове у него зародилось с полдюжины разных планов, каждый следующий фантастичнее предыдущего и все с меньшими шансами на успех, и он уже докуривал вторую сигарету – прикурил ее от окурка первой, – когда полковник переключился на третью скорость, бросил взгляд на ближнюю обочину, внезапно затормозил и свернул на проселочную дорогу. Через полминуты на участке проселка, шедшем параллельно шоссе всего лишь метрах в двадцати, но почти полностью отгороженном от него густыми заснеженными кустами, Сендрё остановил машину и выключил зажигание. Затем он погасил фары и габаритные огни, несмотря на лютый холод, опустил стекло и повернулся к Рейнольдсу лицом. В темноте продолжала гореть лампочка над ветровым стеклом.

Ну вот, начинается, тоскливо подумал Рейнольдс. До Будапешта еще тридцать миль, но Сендрё больше не в силах ждать. У Рейнольдса не было никаких иллюзий, никакой надежды. Он видел секретные документы, касающиеся деятельности венгерской политической полиции за год, прошедший после кровавого октябрьского восстания 1956 года, – читать их было кошмаром: трудно было поверить, что сотрудники ДГБ (в последнее время департамент стали называть УГБ) принадлежат к человеческому роду. Где бы они ни появлялись, они несли с собой ужас и разрушение, жизнь, подобную смерти, и саму смерть – медленную смерть стариков в лагерях для спецпереселенцев и медленную смерть молодых в исправительных лагерях, где заключенные превращались в рабов, быструю смерть от казней без суда и следствия, смерть с безумными криками тех, кто не выдерживал самых отвратительных пыток, когда-либо придуманных как воплощение зла, затаившегося глубоко в сердцах сатанистов-извращенцев, находящих свое место в политической полиции диктаторских режимов по всему миру. И ни одна тайная полиция в наше время не превзошла и даже не сравнялась с венгерским ДГБ в чудовищных зверствах, бесчеловечной жестокости и всепроникающем терроре, с помощью которых он держал потерявших всякую надежду людей в страхе и рабстве: он многому научился у гитлеровского гестапо во время Второй мировой войны и усовершенствовал эти знания у своих нынешних официальных хозяев, НКВД России. Но теперь ученики превзошли своих учителей, разработав изощренные и гораздо более эффективные методы устрашения, от которых волосы на голове дыбом встают и которые другим и не снились.