Алишер Таксанов – Слизь. Хищник всплывёт неожиданно (страница 1)
Слизь
Хищник всплывёт неожиданно
Алишер Таксанов
© Алишер Таксанов, 2025
ISBN 978-5-0068-5418-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
СЛИЗЬ
(Фантастическая повесть)
Глава первая. Водка на двоих
Лето, июнь одна тысяча девятьсот девяностого года. Утренняя жара уже полыхала в Ташкенте так, будто день давно перевалил за полдень. Воздух висел неподвижной, дрожащей пеленой, наэлектризованной пылью и запахом раскалённого асфальта; даже под старинными кронами чинар и редких дубов не было спасения: солнце пробивалось сквозь листву обжигающими стрелами, осыпая прохожих колючим светом. Город-миллионник, растянувшийся по обе стороны широкой Чирчикской долины, работал как отлаженный механизм – трамваи грохотали по путям, гудели автобусы, дворники лениво махали метлами, – хотя вся остальная советская страна уже дрожала от забастовок, митингов, скандалов и разгулов криминала. Здесь, в Узбекистане, всё было относительно спокойно: новостные сводки о Москве, Кузбассе или Прибалтике казались чем-то далеким, будто кадрами из фильма. В Ташкенте же всё текло привычным руслом: двери кафе, чайхан и столовых распахнуты навстречу посетителям; на базарах по привычке продавали мясо, фрукты, горы душистых специй; в мастерских стучали молотки, за верстаками трудились кооператоры, на заводах дымно пыхтели трубы. Врачи лечили, учителя учили, парикмахеры стригли – город не спал, не кричал, он просто жил.
Но не все были столь прилежны. Серафим Осокин, сорокатрёхлетний слесарь ЖЭКа №5, мужчина крепкий, широкоплечий, но уже расплывшийся, с землистым лицом, подёрнутым сизой сеточкой сосудов, и мутноватыми глазами в красных прожилках, давно сменил трудовую дисциплину на другую – спиртовую. Тридцатилетний стаж «по стакану» сделал своё: руки его дрожали, ногти были обломаны, голос сипел, а одежда – линялые штаны, майка с пятнами, распахнутая на животе рабочая куртка – источала стойкий дух перегара и старого железа. Сегодня он, как всегда, был «под мухой» – если не сказать точнее, «под драконом».
В компании с Батыром Мирбабаевым, своим вечным товарищем по ремеслу и по стакану, Серафим только что «ударно-ядерно» заправился. Батыр, коренастый, с густыми чёрными усами и коротко стриженными волосами, в потёртом пиджаке поверх майки, был человек степного упрямства и какой-то беспросветной доброты. Он тоже слесарь – ловкий, быстрый на трубу и ключ, но такой же безнадёжный в спиртном. Вместе они уговорили три бутылки «Распутина» сомнительного разлива, десяток «Балтик» и какое-то мутное пойло с этикеткой, на которой странно читалось «Баян-Ширей». Для обычного организма это был бы приговор, но Серафим с детства тренировал печень и, по-своему гордясь этим, уверял всех, что «не такое заливал». И вот сейчас он по уши залил себя «горючим», не чувствуя особых осложнений… пока Батыр не протянул ему стаканчик «Тройного». Одеколон ударил, как сапог по диафрагме: в желудке вспыхнул пожар, сердце забилось не в такт, перед глазами пошли серые круги. Серафим вздрогнул, криво ухмыльнулся, но тут же скривился, схватившись за живот. Ему стало муторно, липкий пот выступил на лбу, а мир качнулся.
Двигаясь, он сбивал всё на пути – тяжёлая ваза с засохшими гвоздиками глухо грохнулась со стола, со стены съехала рамка с выцветшей репродукцией «Охотников на привале». Его походка теперь мало напоминала уверенного матроса, стоящего на палубе во время шторма, а скорее – неопытного акробата, который впервые шагнул на канат: руки растопырены, пальцы судорожно хватают воздух, колени дрожат, будто вот-вот подломятся. Каждый шаг – борьба за равновесие, каждая секунда – угроза свалиться вниз.
– Ба… т… ыр, мне хреново… – прохрипел он, глядя на дверь туалета так, как богомол глядит на иконостас. В голове пронеслось нелепое сравнение: заветная комнатка казалась прекраснее Собора Парижской Богоматери. В реальности же туалет напоминал убогий общественный сортир: унитаз заляпан черт знает чем, ржавое смывное устройство сочится бурой водой, кафель местами обвалился, оставив серые пятна голого бетона. На стенах – разводы старой краски, в углу завалился покосившийся веник, рядом валялись банки с непонятными химреактивами – может, хлорка, может, какой-то растворитель. Тусклая лампочка под потолком дрожала жёлтым светом, не в силах разогнать полумрак: в глубине помещения шевелились тени, а запах – смесь мочёного цемента, аммиака и гари – вызывал тошноту сильнее, чем «Тройной».
Но Серафима никто не услышал – Батыр Мирбабаев мирно растянулся на полу, как вывалившийся из мешка картофель, и даже во сне не отпускал из руки наконец-то добитую бутылку «тройного одеколона». Из его полуоткрытого рта валил такой едкий, ядовито-смрадный выдох, что никакой дезинфекции не требовалось: тараканы, если бы рискнули сунуться, наверняка упали бы замертво. Как бы подтверждая эту химическую мощь, рядом с ним в сладостном беспамятстве лежали две мухи, которые, угодив в заспиртованную атмосферу, теперь вялым рок-н-роллом дёргали лапками и бились о пол, словно танцевали собственный последний танго.
Батыр блаженно улыбался – уголки губ растянулись до ушей, ус дрожал, а лицо, расслабленное, будто глиняное, светилось самодовольным экстазом. Он выглядел счастливым, как ребёнок после мороженого, даже не подозревая, что рабочий день давно начался, а дежурная в ЖЭКе, захлёбываясь матом, рвёт голос: телефоны звонят десятками – где потекла труба, где прорвало батарею, где жильцы застряли без воды, – а оба слесаря как сквозь землю провалились. К счастью, у Мирбабаева дома не было телефона, и ни один диспетчер не мог прорваться сквозь эту плотную тишину, чтобы вызвать его на подвиг.
У Серафима же ситуация приобретала крутой, по-своему исторический оборот – иначе говоря, революционный: всё внутри клокотало, бродило, напоминало митинг с транспарантами и барабанами, но пока ещё не выливалось в конкретное действие. Осокин прекрасно знал, чем такие внутренние перевороты заканчиваются, и потому ускорил своё движение к туалету, как солдат, стремящийся к окопу.
Его усилия не прошли даром: едва он влетел туда, как революция перешла в наступление.
– Ах, чтоб тебя! – выругался слесарь в неизвестный адрес, ощущая, как всё содержимое желудка транзитом пошло вверх и фонтаном вырвалось наружу. Это было зрелище, которому позавидовал бы любой салют в День Октябрьской революции: раскатистое, яркое, многофазное. Честно говоря, Серафим с удовольствием посмотрел бы на это со стороны, но увы – он был главным действующим лицом, а не зрителем.
Четыре солёных огурца, три неспелых кислых помидора, лепёшка, кусок охотничьей колбасы – всё это, свежепереваренное и слегка подкрашенное «Распутиным» и «Тройным», разлетелось по стенам, плюхнулось на пол, немного попало в гулкую дырку унитаза. До потолка взрывной силы не хватило – он остался чистым, словно неприкосновенная реликвия.
Но Осокин этого уже не видел: его продолжало выворачивать наизнанку, словно революция в желудке переросла в ракетно-ядерную войну. Голова кружилась, в глазах мелькали красные звёзды, руки и ноги дёргались в безумном танце, которым могли бы позавидовать самые пещерные аборигены, разгоняющие духов у костра. Серафим шатался, кривился, цеплялся за стену, и казалось, ещё немного – и он рухнет, превратив свой личный сортир в эпицентр всесоюзного катаклизма.
Серафим, с трудом разлепляя веки, всё-таки додумался: надо быть точнее, не расплёскивать по углам, а сбросить всю эту адскую смесь прямо в унитаз. Убираться-то придётся ему, а не дежурной по ЖЭКу. Он согнулся, ухватился за бачок, прицелился точно в чугунную дырку, стиснув зубы и дожидаясь нового спазма. И желудок не подвёл – раздалось характерное урчание, и тело выдало очередную порцию, похожую на пушечные выстрелы: короткие, хлёсткие, с влажным эхом, будто мини-залп по целям.
К удивлению слесаря, реакция произошла совсем не там, где он рассчитывал. Вода в унитазе вдруг закипела и забурлила, будто в глубине ожил вулкан или прорвался кипятильник. Изнутри вырвался пузырь за пузырём, и внезапно всё это брызнуло наружу, обдав Серафиму лицо горячим, зловонным душем. Он автоматически отшатнулся, выставил вперёд руки, но это не спасло: из отверстия выпрыгнула какая-то бледно-розовая слизь и обволокла его голову, как толстая, склизкая марлевая повязка, прилипая к коже и волосам.
Теперь у алконавта1 была проблема куда серьёзнее, чем желудочная революция. Слизь жгла, как незнакомая кислота, – не обжигающе горячо, а хищно, с разъедающей медлительностью. Сначала кожа пошла пятнами, сморщилась, будто пергамент на огне, и начала сползать, открывая красные мускулы и белёсые сухожилия; потом и эта красная ткань стала растворяться, таять, словно сахар в кипятке. Осокин завопил благим матом, зовя на помощь – то Батыра, то маму, то супругу, которая давно не признавала его мужем и не делила с ним ложе. Никто не пришёл. Соседи, слыша крики, только переглядывались: «Опять Мирбабаев в белой горячке, чертей гоняет», – и прибавляли громкость телевизора, чтобы не слышать. Между тем сам Батыр продолжал мирно травить воздух своим дыханием, не слыша предсмертных воплей.