Алиса Вишня – Развод. Нож в спину (страница 15)

Я сижу на балконе и обижаюсь. Целый час. И чем дольше я жду, тем глубже и иррациональнее становится моя обида. Я уже готова собрать вещи и уехать обратно в город, не дожидаясь конца отпуска.

Дверь щелкает. Возвращается Киселев. Волосы сухие — не купался, что ли? В его руках — букет цветов и бумажный пакет, из которого пахнет свежей выпечкой. Он кладет все это на стол, и садится напротив.

— Прости! — говорит он тихо — Я дурак. Поторопился. Просто… я слишком долго о тебе мечтал.

И от этого его простого «прости» вся моя глупая обида лопается, как мыльный пузырь.

— Я не настаиваю! — продолжает он, глядя на свои руки — Думай, сколько хочешь. Год, два, десять лет. Или вообще пошли меня к чертям, если я тебе не нужен. Я все пойму.

— Это ты меня прости! — шепчу, чувствуя, как к горлу подкатывает комок — Я… я приношу тебе одни несчастья. Вечно подставляю, делаю подлости…

— Какие еще подлости? — удивляется он.

— Ну… та жалоба. В больнице. Я же на тебя нажаловалась.

Он изумленно смотрит на меня, а потом начинает смеяться.

— Господи, Кать! Да я про нее забыл через пять минут! Ты думаешь, на врачей никто не жалуется? Да постоянно! То не так посмотрел, то не то сказал. Проводится формальное расследование, и все. Всем, и мне в том числе, на это глубоко плевать. Не забивай себе голову ерундой!

Мы помирились. Позавтракали слойками с творогом, которые он принес. А потом пошли на пляж. Но я чувствую, все равно что что-то не так. Теперь он напряжен и мрачен.

Мы расстилаем полотенца, он ложится на спину, заложив руки за голову, и смотрит в небо.

— Миш, что опять случилось? — не выдерживаю я.

Он поворачивает голову и смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Кать, скажи честно! Ты со мной… назло ему?

— Кому «ему»?

— Мужу твоему бывшему. Тропинину. Он тебе изменил — и ты решила ему отомстить? Нашла первого встречного и… Ты его до сих пор любишь?

Меня как кипятком ошпаривает.

— Ты что, дурак⁈ — вскрикиваю я, садясь. — Какой назло? Какая любовь? Да я его ненавижу! Я его забыла, стерла, выкинула из жизни! Я его уже давно не люблю, может, и не любила никогда! И ты — не первый встречный! Я что, по-твоему, шлюха какая-то? Могу переспать с первым встречным?

Я обижаюсь, и мы ссоримся. Глупо, яростно, как могут ссориться только очень близкие люди. Я кричу, что он ничего не понимает, он кричит, что просто боится, что я играю с ним. А потом у нас кончаются слова. Мы сидим на песке, отвернувшись друг от друга.

Первым не выдерживает он.

Придвигается и обнимает меня сзади.

— Прости! — снова говорит он, утыкаясь носом в мои волосы — Опять накосячил! Я идиот. Ревнивый, неуверенный в себе идиот.

— И я дура! — всхлипываю, поворачиваясь к нему — Истеричка.

Мы целуемся. Солено, отчаянно. И все снова становится хорошо. Трещины замазаны, острые углы сглажены. Мы лежим на горячем песке, и его рука покоится на моем животе. И я думаю, что, может быть, он прав. Может быть, все эти мои страхи — просто ерунда. А настоящее — вот оно. В его руках.

Он выдыхает так, словно не дышал все это время. Его губы находят мои, и этот поцелуй не похож на все предыдущие. В нем нет дикой страсти, нет жадности. В нем — нежность, облегчение и торжественное обещание.

Еще какое-то время мы лежим обнявшись, и я чувствую, как внутри меня все встает на свои места. Как будто разрозненные кусочки пазла, наконец-то, сложились в цельную, правильную картину.

Вечером, пока Миша принимает душ, я решаю, что надо позвонить Яне. Посоветоваться с ней.

Руки слегка дрожат, когда набираю дочери номер. Она отвечает почти сразу, ее голос сонный и встревоженный.

— Мам? Все в порядке? Что-то случилось?

— Все в порядке, доченька! — я волнуюсь, голос срывается. — Яна… Помнишь, ты мне советовала… отдохнуть, оторваться?

— Ну, помню!

— В общем… Я, кажется, нашла… — выпаливаю я — По твоему совету… мужчину.

На том конце провода повисает тишина. Долгая, оглушительная. А потом — взрыв.

— Что⁈ Мама! Да ладно! Рассказывай! Кто он? Как? Где?

Я слышу в ее голосе неподдельную, искреннюю радость, и от этого на душе становится еще теплее. Я не вдаюсь в подробности, не называю имени. Говорю только, что он хороший. Очень хороший. И что я счастлива.

— Мам, я так за тебя рада! — кричит она в трубку — Ты не представляешь, как я рада! Ты заслужила!

— А еще он зовет меня замуж! — говорю я, словно бросаясь в омут.

— О! Круто! Ты согласилась?

— Нет! Обещала подумать!

— Мамуль, послушай! Это ты правильно, что «подумать». Нельзя сразу соглашаться. Но и не тяни! Если он действительно хороший — соглашайся! Только, чтобы мошенником не был! Он, случайно, не бедный студент?

— Он богатый доктор среднего возраста! — смеюсь я в ответ — Мой бывший одноклассник.

— Тогда соглашайся быстрее! — говорит дочка, желает мне сладких снов, и отключается.

С моих плеч падает последний, самый тяжелый камень. Моя дочь счастлива за меня.

Мишка выходит из ванной, и обнимает.

— Все хорошо? — спрашивает он.

— Да! — улыбаюсь, прижимаясь к его груди — Теперь все абсолютно хорошо. И знаешь, я уже подумала! Я согласна стать твоей женой!

Глава 20

Мы возвращаемся домой, но счастье не кончается. И лето не кончается. Из жаркого, соленого побережья мы приезжаем в такое же жаркое, залитое густым медом солнца городское лето. Воздух в городе, конечно, другой — пахнет не магнолиями, а раскаленным асфальтом и тополиным пухом, но от этого он не становится хуже. Он просто другой. Он — домашний.

Я выхожу на работу, и моя страховая компания больше не кажется мне постылой, душной клеткой. Наоборот, я с удивлением обнаруживаю, что она мне нравится. Мне нравятся мои коллеги, которые встречают меня сочувствующими вздохами и расспросами о здоровье. Мне нравятся мои обязанности, эта рутинная, но такая понятная работа с бумагами и цифрами, которая приводит мысли в порядок. Мне нравится даже мерный гул офисной техники и запах кофе из общей кофемашины.

Но, теперь я не засиживаюсь допоздна, чтобы оттянуть момент возвращения в чужую квартиру. Я стараюсь слинять с работы пораньше, бросая на часы нетерпеливые взгляды, потому что знаю — меня ждут.

Мою машину наконец-то отремонтировали. Счет оказался внушительным. Миша оплатил его, не сказав мне ни слова, просто привез машину к подъезду и протянул ключи. Но я настояла, что беру у него эти деньги в долг, и даже написала ему расписку.

— Зайцева, ты с ума сошла? — возмущается он — Какие еще расписки?

— Никаких «каких»! Это важно! — твердо отвечаю я.

Мне действительно важно чувствовать, что я стою на своих ногах. Что я не приживалка, не обуза. Что я могу сама.

И наконец, наступает день, которого я ждала и боялась одновременно. Рома и Яна возвращаются. Встречаю их в аэропорту, и сердце колотится где-то в горле. Вот они выходят из зоны прилета. Яна катит чемодан, а рядом с ней… рядом с ней идет мой сын. Сам. Без костылей, без палки, не держась за сестру.

Он похудел, осунулся, на скулах проступают резкие тени, но в глазах его — жизнь. Не тот стеклянный, отрешенный взгляд, который я видела перед больницей, а живой, теплый, осмысленный.

Я бегу к ним. Мы обнимаемся все вместе, и долго так стоим, не в силах разомкнуть рук. Я плачу, смеюсь, целую их лица, глажу Ромкины волосы, которые успели немного отрасти.

И мне плевать на снующих мимо людей, на объявления по громкой связи. Весь мир сузился до этого маленького, теплого круга. Моя семья. Мои дети. Они здесь, они со мной.

У Ромы все хорошо, он практически здоров. Реабилитация прошла успешно, впереди — только регулярные обследования. О Нике мы не говорим. Словно ее никогда и не было в нашей жизни. Рома съезжает со съемной квартиры, где все напоминает о предательстве, и с помощью Яны быстро находит другую, подальше от старых воспоминаний. Об Игоре мы тоже не говорим. Он исчез из нашей жизни также легко, как и с наших совместных фотографий.

Вечером знакомлю детей с Мишей. Волнуюсь, как школьница, представляющая своего первого мальчика строгим родителям.

Мы сидим в его маленькой кухне, пьем чай. Мишка, как всегда, травит какие-то байки из своей врачебной практики, смешные и немного циничные. И я с облегчением вижу, как теплеют глаза моих детей.

Он им нравится, и они почти сразу находят общий язык. Мишка же он такой… душа компании. Простой, открытый, без всякого пафоса. Таким и был всегда.

Рома серьезно смотрит на Мишу, и тихо говорит мне:

— Мам, кажется, он хороший мужик.