Алиса Перова – Охота на Трясогузку (страница 42)

— Гулюшка моя, ты не ушиблась? — спрашивает он с издевательским беспокойством и восхищённо цокает языком. — Все бы так меня слушались. Помочь подняться с коленочек или тебе удобно?

— Да пошёл ты! — произношу тихо и, усаживаясь на злополучную ступеньку, радуюсь тому, что падающий из их комнаты свет не достаёт до моей пылающей от стыда и праведного гнева физиономии.

— Ген, что там? — звучит из комнаты вполне бодрый голос Стефании.

— Не что, а кто! — радостно докладывает Геныч. — Родственница к нам в гости пожаловала, отдыхает вон с дороги.

— Придурок! — шиплю себе под нос, стараясь не морщиться из-за саднящего колена и ноющего запястья, и с досадой слышу приближающееся шлёпанье босых ног.

— Сашок, а ты чего здесь сидишь? — удивлённая Стефания выглядывает из-за плеча Геныча. — Что-то с-случилось?

— Му-гу, малость заплутала, — чувствуя себя набитой дурой, я цепляюсь обеими руками за перила, поднимаюсь на ноги и потихоньку ковыляю вниз, изо всех сил пытаясь не хромать. Нечего этому гамадрилу давать повод надо мной стебаться.

— Сашуль, а ты что х-хотела? — виновато и жалобно спрашивает Стешка, но я не оглядываюсь, чтобы не встречаться с ней взглядом.

— Спокойной ночи вам пожелать. И всё, отлепитесь уже от меня.

— Сладких снов, Александрия! — участливо напутствует Геныч и внезапно повышает голос: — Ай-яй! Да чего я такого сказал?..

«Да скройтесь вы наконец, придурки!» — призываю я мысленно и тут замечаю Инессу.

Сидя на корточках за лестницей она зажимает себе рот ладонью и сотрясается от беззвучного смеха, а я готова сквозь землю провалиться. Это ж надо было выставить себя такой идиоткой. И только когда на втором этаже хлопает дверь, Германовна выбирается из укрытия и лезет обниматься.

— Алекса, девочка моя, ты что, упала? — она очень старается проявить сочувствие, но губы то и дело кривятся от сдерживаемого смеха.

В ответ я молча киваю, прижимая ладони к пылающим щекам.

— А ты чего рванула-то туда — за Стешу испугалась?

Я передёргиваю плечами, а Инесса наставительно нашептывает:

— А про Геночку ты зря плохо думаешь. Поверь мне, он очень хороший мальчик и ни за что не обидит твою сестрёнку.

— Возможно… Просто я никак не привыкну, что она уже выросла.

— А ты лучше займись собственной личной жизнью, и тогда чужую не заметишь и не услышишь.

— Да я что, специально, что ль, подслушивала? — от досады я даже голос повышаю.

— Чш-ш, — Инесса тянет меня в сторону. — Конечно, не специально! Просто бродишь по дому, как неприкаянная, вот тебе и чудятся всякие глупости. Иди-ка ты лучше проветрись. Ты ведь помнишь, о чём мы с тобой договорились?.. Ты наслаждаешься отпуском и ни в чём себе не отказываешь, — она настойчиво подталкивает меня к выходу и, прикрыв рот ладонью, протяжно зевает. — А старушке пора баиньки.

Выходя на террасу, я почти уверена, что Рябинин уже оставил караульный пост и сбежал в своё бунгало, но ничего подобного — он по-прежнему здесь. Я выдыхаю с облегчением и замираю на месте, разглядывая полулежащего в шезлонге спящего красавчика с обнажённым торсом. Щемящая боль никуда не исчезла, но сейчас при взгляде на бывшего мужа в моей душе впервые за много лет разливается нежность.

Мне очень хочется лечь рядом, вдохнуть его запах, прижаться щекой к обнажённой груди, почувствовать его объятия и лежать вот так целую вечность.

Словно ощутив мой взгляд, Вадим открывает глаза, пару раз осоловело моргает и вдруг вскакивает на ноги.

— Привет, — смущённо улыбается и разводит руками. — А я уж решил, что ты мне снишься… Побудешь со мной?..

Вместо ответа я делаю несколько шагов навстречу, но вовремя притормаживаю и сажусь в соседний шезлонг.

— Спасибо, — тихо выдыхает и тоже садится.

Минута, вторая… пятая…

Надо же, оказывается, с Рябининым тоже можно комфортно молчать. Я скольжу взглядом по тёмным пальмам, чёрному океану и звёздному небу… почему-то здесь, на экваторе, звёзды особенно яркие и огромные. Вокруг так спокойно и красиво, что совсем не хочется думать о плохом, и я вспоминаю о хорошем.

А ведь у нас с Вадимом было много хорошего. Я не забыла, просто не позволяла себе вспоминать — так было легче его ненавидеть. Но как же я устала от постоянной ненависти.

— Аленький, знаешь, я когда-то сильно влюбился в рыжую девчонку… и так боялся её потерять, что сразу женился. Присвоил… застолбил. И честно был уверен, что она моя и уже никуда не денется. Но я ошибся. Наверное, я очень плохо её знал… или не старался узнать. Пожалуйста, Аленький, расскажи мне о себе…

Глава 27

Скоро сказка сказывается…

День спустя

Рассвет… Аэропорт… Шок!

Маленький винтовой самолёт с изображением улыбающегося жирафа мог бы умилить и развеселить, если бы этот летающий динозавр не поджидал именно нашу компанию. Я так понимаю, это что-то типа воздушного такси между островом и материком. А в данном случае этот жестяной птеродактиль должен доставить нас к месту обитания множества диких и самых опасных зверей, а именно — в крупнейший сафари-парк Африки.

Не зря африканские авиалинии считаются самыми ненадёжными — достаточно только взглянуть на их авиатехнику. И как я только повелась на Стешкину авантюру⁈. Да и не только я.

— Это что за пепелац? — грохочет Геныч, тыча пальцем в самолёт. — Э, вы серьёзно?.. Не-э, я на таком не полечу!

— Генка, не п-позорься, — отчитывает его Стефания, не прерывая видеосъёмку. — Ты только г-глянь, какой классный самолётик, мы на таком ещё не летали.

— Поэтому ты и дожила до замужества, — ворчу я недовольно, а Геныч согласно трясёт головой. — Это всё равно, что на пушечном ядре.

— Да! — Жорик тоже с нами солидарен.

А окинув взглядом нашу компанию, я понимаю, что энтузиазм Стефании не вдохновляет никого. Геныч крестится, Жора тоже исполняет руками какие-то ритуальные пассы и что-то неразборчивое бубнит себе под нос — наверняка молится. Инесса молча и нервно грызёт неизменный мундштук, и только Вадик выглядит невозмутимым. Похоже, ему всё равно, где быть, лишь бы рядом со мной.

На борту самолёта Геныч продолжает сеять в наших рядах панику, перефразируя Булгакова:

— Самый стрёмный фокус в том, что человек внезапно смертен!

— Поэтому никогда не откладывай на завтра то, что должен сделать сегодня, — философствует Инесса.

А я смотрю, как под брюхом чудо-техники стремительно удаляется наш райский остров, и сказанные слова вдруг обретают простой и пугающий смысл. И в этот миг становится очень страшно не успеть сказать и сделать то, что я так хочу.

В полёте я не расстаюсь с этой мыслью первые минут пятнадцать. Самолёт тарахтит как будто на последнем издохе и периодически ныряет в воздушные ямы, отчего к горлу подкатывает тошнота, а пальцы до боли впиваются в подлокотники кресла.

Но ухабы над облаками, наконец, заканчиваются, а я начинаю привыкать к неприятному звуку мотора и даже увлекаюсь видом из иллюминатора — жутковато, но очень красиво. Надеюсь, всё обойдётся.

— Александрия, ты тоже, что ль, спишь? — голос Геныча выдёргивает меня из дрёмы. — Вот это нервы у вас!

У кого это «у вас» я понимаю, взглянув на соседнее кресло — Вадим дрыхнет без задних ног. Может, нервы у него и крепкие, но больше сказались предыдущий суматошный день и почти бессонная ночь. И виной тому — не буйство плоти двух оголодавших супругов, а вчерашнее безумное сватовство первой Скрипки.

Как бы ни хотелось мне пристроить маму в надёжные руки сицилийского фермера, но обманывать её — это уж совсем по-свински. Поэтому мы со Стешкой твёрдо решили распахнуть нашей родительнице глаза на правду. Пусть заранее знает обо всех подводных камнях и потом не жалуется, что реальность вдруг разминулась с её фантазиями.

Я даже Айке позвонила, чтобы посоветоваться, но та сразу заявила: замуж не отдавать, потому что изымать обратно — это полный трындец, а возвращать придётся неизбежно. Вообще-то, всё верно она сказала, и хорошо, что этого наша мама не слышала.

Впрочем, она не очень-то слушала и нас со Стешкой, чему немало поспособствовал Геныч.

Собрались мы вчера в ресторане — всё чинно, благолепно. Анастасио нам сразу понравился — щедрый, душевный, весёлый, и на нашу маму взирал, как на богиню. Так жалко его стало. Посидели мы, выпили, поговорили, Анастасио рассказал нам про своё житьё-бытьё и озвучил свои серьёзные намерения. Мама цвела, как роза, но оно и понятно — она ж по-английски ни полслова не понимает. Зато мы со Стешкой обалдели — оказывается, наши мальчики, аферисты, нам и половины не рассказали. Но ругаться при Анастасио был неприлично, и Стефания начала издалека:

— Мам, а как деревня Анастасио называется?

— Какая ещё деревня? — сразу напряглась мама.

— Так ведь он в д-деревне живёт. А ты разве не знала?

И тут Геныча прорвало:

— Да какая там деревня⁈ Это ж самое козырное село на Сицилии! И море рядом, и воздух — не надышишься, и до столицы — рукой подать. Всем известно, что самые богатые буржуи предпочитают жить подальше от загазованных городов, потому что им здоровье дорого. А вы хоть знаете, сколько в сицилийских деревнях долгожителей? Почти все! И это в то время, как в городе люди живут на тридцать лет меньше! Ясно вам?

Даже если Геныч придумал это на лету, к сватовству он подготовился всё равно лучше нас со Стешкой. И мама, минуя голос разума, жадно слушала нашего громогласного оратора.