Алиса Перова – Охота на Трясогузку (страница 34)

— А давайте это потом обсудим, — капризно пропищала Стешка. — Нам с Генкой ещё бабочек в коробку п-пересаживать. Вадик, надеюсь, ты конфеты положил в х-холодильник?

— В холодильник? — озадачился Рябинин и покосился на Геныча. — А-а… в моём бунгало нет… в смысле, не работает он.

— Да! — подал голос Геныч. Похоже, Жорик — это заразно.

Вот же придурки!

Ох, делайте, что хотите — бабочек ловите, хороводы водите, холодильники ремонтируйте… А я спать. Глаза уже закрываются.

А знала бы, что принесёт мне новый день, так и не открывала бы их до конца отпуска.

Глава 24

Уж замуж невтерпеж!

Александрина

— Степашкин! Степа-аш!

Игривый, звонкий и сейчас очень противный голос мамы пробился сквозь сон и ввинтился в мой раненый мозг. Голове даже на подушке лежать больно, не говоря уж о том, чтобы пошевелить ею или вовсе куда-то нести. Гадство, ну зачем я столько выпила? Да ещё в спальне почему-то жарко, хотя кондиционер продолжает выдыхать холодный воздух.

— Степашка! — как дрелью в висок.

Что ж так громко-то, а? Или я не закрыла дверь на веранду? Скорее всего. Вот дура! Потому мне и жарко так.

— Тихо, Настя, — послышался голос Инессы. — Не кричи, Саша ещё спит.

— Ой, да я сама недавно проснулась, — доверительно сообщила мама. — А Степашка-то где, тоже спит?

— Нет, она с мальчишками в соседнюю деревню уехала — детвору поздравлять. Даже Жоржик мой с ними подался.

— Какую ещё детвору? — мамин голос аж завибрировал от возмущения. — Они что, решили все деньги раздать местным оборванцам?

— Ох, да перестань, наверняка что-нибудь останется, — со смешком утешила её Германовна, и с террасы потянуло сигаретным дымком.

— Угостите меня тоже сигареткой, — горестно проблеяла мама. Ну всё, пошла мать вразнос.

— Мне казалось, ты не куришь, — удивилась Инесса.

— Так, балуюсь иногда. Но как тут не закурить с такими детьми? Шурочка злая стала, как овчарка… — не отрываясь от подушки, я ощетинилась и оскалилась. — А Степашка… Боже мой, она же была такой отзывчивой и доброй девочкой, а как связалась с этим своим… Генычем, совсем другая стала — нетерпимая, дерзкая!.. Вот правду говорят: «С кем поведёшься…»

— Да ты что, Настя, не наговаривай на своих детей, — тон Германовны заметно посуровел. — У тебя замечательные девчонки! А с зятьями тебе как повезло!.. Не гневи Бога, деточка, тебе радоваться надо.

— Чему? Что эти замечательные детки швыряют деньги направо и налево, когда у матери лишней копейки нет? Да эти местные богаче меня будут. Вы видели, какие у них тут цены на морепродукты? А сколько они их продают! И сами жрут ртом и жопой! А мне на этого несчастного лобстера надо всю ночь петь до хрипоты… да ещё было бы, где петь.

— Настасья, ты же вроде взрослая женщина, а буробишь какую-то хуйню. Да эти бедняги на хозяев за копейки работают, а из морепродуктов могут себе позволить только соль. Ты их дома из дерьма видела? Да у них дети в школах на голом полу сидят, а конфеты видят только, когда залётные туристы расщедрятся. И слава Богу, что таких сердобольных ещё хватает, — забыв, что я типа сплю, Инесса разошлась не на шутку: — Башку включи, Настя, люди здесь живут в глубокой жопе и дальше своего острова не путешествуют, а ты ради экзотики через полмира пролетела и живёшь сейчас в роскошных условиях на всём готовом. Уж тебе ли, молодой бабе наклонного возраста, прибедняться?

— Какого возраста? — пролепетала мама, явно охренев от такой отповеди.

— Такого! — передразнила Германовна. — Того самого, когда вместо того, чтобы наёбывать вязальными спицами и подтирать сопливые носы внукам, ты рвёшься покорять очередной хребет.

— Не… не поняла… какой хребет?

— Иноземный! «Кху Ям» называется! — жёстко припечатала Инесса.

— Знаете… это не смешно, — оскорбилась мама, и даже во мне на миг кольнула жалость (но только на миг). — Я, между прочим, молодая свободная женщина и никому ничего не должна!

Вот коза драная!

— Серьёзно? — фыркнула Инесса. — А когда ж ты детей освободить думаешь? Или они тебе будут по гроб жизни должны?

— А что они мне дали? — взвизгнула мама. — Даже этот сраный Занзибар — не их заслуга, это всё Горский оплатил, а меня они даже брать не хотели. Спасибо, что место свободное было, иначе сейчас сидела бы я в Воронцовске без копейки денег.

— А ты работать не пробовала?

— Я певица! И своё уже сполна поработала, и детей — слава Богу! — на ноги поставила. А только сейчас талант ничего не стоит, Инесса Германовна! Если хочешь стать звездой, поработай-ка… ясно, чем, да⁈ А я без чувств этого не умею!

— Я уже поняла, что ты у нас женщина очень чувствительная, — очень серьёзно вставила Инесса.

— А нечего меня подкалывать! Никто не знает, чего мне стоило выжить в вашем занюханном Воронцовске с тремя малолетними детьми. А я справилась — все обеспечены и образованны! Так почему же теперь не помочь матери?

Вот это она зря загнула. Историю о том, как три жопы (мамина, моя и Стешкина) взгромоздились на хрупкую шею шестнадцатилетней Айки, Инесса уже давно знает от Эллочки. А хоть бы и не знала…

И Германовна не заставила себя ждать:

— Настенька, хватит уже мне пизду в лапти обувать, — и тут же почти ласково: — Да ты кури, не стесняйся, у меня ещё есть. И ноздри не раздувай, я всё же побольше тебя на свете живу и сказочников на раз определяю. У меня, кстати, сынок постарше тебя будет… почти такой же дурачок

— Слышь, ты, — взъерепенилась мама, а я, забыв о головной боли, соскочила с кровати и приготовилась разнимать драку, — не хер меня жизни учить, поняла? И мне плевать, сколько тебе лет, хоть сто! Ты только одного дурака воспитала, а у меня их четверо!

Мама, да заглохни ты, дура!

— Ну, не скажи, — хихикнула Инесса, — девчонки у тебя умненькие. В отцов, наверное?..

— Да что ты знаешь об их отцах? Эти сволочи всю мою жизнь изломали! Один бегемот рыжий почти двадцать лет у меня отнял. Я ж думала — от чокнутой мамаши сбегу, а его мать ещё хуже оказалась. А что я тогда понимала? Я же совсем молоденькая была и невинная, пока этот чёртов Скрипка не совратил меня.

— Невинность, Настюш, это чистота души и помыслов, её хером не проткнёшь.

— Ошибаешься! Потому что Рябинин, паскуда, мне свой хер в самую душу вонзил! — взвыла мама, и я рванула на террасу, но продолжение заткнуть не успела: — Он же меня изнасиловал!

— Рот закрой, чокнутая! — даже не взглянув на Инессу, я нависла над распалившейся родительницей.

— Ещё чего, пусть все знают, что мне пришлось пережить! Они всю ночь целой толпой рвали моё тело! Но я выжила и даже родила Айку, плод целой банды насильников!.. Шурка, сучка, не смей закрывать мне рот.

А уже готова порвать эту лживую пасть, и убить готова, потому что у подножья террасы застыли наши мальчишки и побледневшая Стешка.

— А вот и наш Вадюша! — радостно пропела мама. — А ты разве не знал, что твой папаша насильник?

— Тёть Насть, Вы не в себе? — глухо просипел Рябинин. — Вы что несёте?

— Правду несу! И я тебе не тётя, придурок! Думали, я буду молчать? Херушки! И мне на хрен больше не нужны ваши сраные подачки! Всё, назад полетите без меня! Ясно вам?

— Мам, ты чего? П-перестань, — Стешка, поджав дрожащие губки, шагнула к нам.

— А то, что тебе я больше тоже не нужна! Никому не нужна, кроме Настика. А он любит меня, ясно⁈ И я улетаю к нему на Сицилию!

— Так он ещё и сицилиец? — прогудел Геныч.

— Да, крокодил страшномордый! Больше я твою рожу не увижу, потому что выхожу замуж за итальянца!

— И, что весомее, за сицилийца, — пробормотал Вадик.

— Да!

Вадим

И вроде хорошее дело творим, а настроение препаршивое. Хорошо, что я снова Дед Мороз — стоя с каменной мордой, держу себе мешок и, обливаясь потом, периодически поглаживаю курчавые и бритые чёрные затылки. Стешка улыбается сквозь слёзы и чирикает с детворой на английском, смеётся, песенки поёт. Геныч гудит, как пароход, нарочито радостным басом, перескакивая с русского на французский, и хотя никто его не понимает, дети висят на нём, как груши. У Жоры на все вопросы малышни — один гордый ответ, но он тоже популярен и веселится, как подорванный. И только я как статуй примороженный.

Здесь, на острове, как никогда, понимаешь смысл фразы: «Одному суп без круп, другому — брюлик мелковат», и собственные печали и проблемы кажутся слишком мелкими и не достойными сочувствия. Но местные дети искренне верят в то, что у них акуна матата, и это удивляет, восхищает и ломает привычные настройки.

Наших даров хватило всего на пару ближайших деревень, и теперь, в душевном раздрае, мы возвращаемся в свой отель. Мне очень хотелось, чтобы Сашка поехала с нами, но теперь я даже рад, что мы не стали её будить. Конечно, образ холодной стервы ей удаётся отлично, но я ещё помню, что в душе моя Аленька — очень ранимая и хрупкая девочка. Наверное, даже самая ранимая из трёх сестёр. И всё же держится, как кремень.

Ближе к отелю настроение в наших рядах меняется. Жора мычит себе под нос какую-то песенку, Стефания щёлкает фотоаппаратом, я — рулю, а Геныч весело гремит, как маракасами, небольшой деревянной кубышкой — подарком от очарованной им маленькой девочки.

— Не заглядывал, что там внутри?

— Ты что, вскрывать нельзя, это ж талисман, — таинственно поясняет Геныч и выдаёт свою версию: — Камешки, наверное.

— Думаешь? А по звуку больше похоже на монеты. Может, какой-нибудь бедняга весь день на паперти собирал, а ты гремишь тут чужим добром.