Алиса Перова – Охота на Трясогузку (страница 24)
— Мам, да х-хватит, что ты, как с маленькой?
— А ты у меня и есть маленькая. Кто ж тебя ещё пожалеет, кроме мамочки? На твоего кабана, что ль, надеяться? Он же, убивать будут — не услышит!
— Не в бровь, а в глаз, Анастаси! — неожиданно поддерживает Инесса.
И я с ними солидарна, но не хочу расстраивать младшенькую.
— Так ведь рано ещё, п-почти все спят, — протестует Стешка. — Да и кто мог знать…
— Мать! — тут же нашлась наша мать. — Я ведь даже проснулась, потому что материнское сердце почуяло.
— Спасибо, мамуль, — Стешка с сомнением косится на трепетное материнское сердце. — Но ты бы лучше его п-прикрыла.
А на террасе… тада-ам! — нас встречает Георгиос… ну в о-о-очень выдающихся плавках. Такие я только у Горского видела, а для неподготовленных зрителей — это шок.
— Акуна матата! — радостно выдаёт Жоржик, таращась на мамину ночнушку. А мама — на его трусы.
И мне даже осуждать её сложно. Глаза сами выкатываются, дабы убедиться, что это не мираж.
Чтобы не сглазить Жоржика, я поглядываю на Стешку, порозовевшая сестрёнка сосредоточенно изучает пальмовые листья, а с ответным приветствием за всех отдувается Инесса:
— Спрячь хобот, опездух, и иди досыпай! Потом с Генычем к моим похоронам подтянетесь.
Мне очень жаль Жорика. Ну нельзя так обращаться с любимым мужчиной!
А сама-то!..
Мысленно я возвращаюсь в пятницу… к растерянному, злому и неудовлетворённому Вадику. Нет — к предателю! А с такими только так и надо! Тогда почему мне так плохо? Едва отпускает и снова — будто волнами накатывает. Хотела ведь сбежать, забыться, растворить эту боль в океане… И вот я здесь, за тысячи вёрст от ненавистного бывшего… но от себя не спрячешься.
Расстроенный Жора, так и не поняв суть обвинений, всё же предпочёл ретироваться.
— Обидели человека ни за что, — жалостливо тянет Стешка, когда мы провожаем взглядами крепкий греческий зад.
Я согласна с ней, а зло берёт почему-то на Геныча — вот какого хрена он дрыхнет, когда его Ангел в беде? А если бы рядом не оказалось Инессы? Это громадная бабень задавила бы нашу хрупкую малышку. А Геныч продолжал бы спать. Муж!.. Околачиватель груш.
Меня до сих пор настолько злит выбор Стешки, что я невольно жду, когда же Геныч сорвётся. И в то же время страшно боюсь этого. Пережив предательство и едва не свихнувшись от раздирающей боли, я всеми силами хочу защитить младшенькую от подобных страданий. И, кажется, меня скоро разорвёт от диссонанса.
А Стешка, словно прочитав мои смятенные мысли, вдруг ощетинивается:
— Вот только не вздумайте п-придираться к моему Генке! Ясно? Нам только мужской драки ещё не х-хватало.
Чеканит жёстко, яростно прожигая нас глазами. Я фыркаю, мама кривит недовольную мину — этот зятёк у неё не в любимчиках. И только Германовна не реагирует на Стешкины предупреждения и молча посасывает свой мундштук — на этой где сядешь, там и слезешь. К тому же у неё свой подопытный имеется.
— Да ради бога, — я нервно передёргиваю плечами, — можешь встать над ним с опахалом и ограждать своего впечатлительного мальчика от любых волнений и раздражителей. Даже от нас, мы не против.
— Язва, — огрызается сестрёнка и переводит строгий взгляд на маму, принимающую в этот момент очередную эффектную позу. — Мам, это, п-прежде всего, тебя касается — не смей цепляться к Генке. П-поняла? И оденься ты уже, наконец, здесь не нудистский пляж.
Я про себя усмехаюсь — всё, выдохлась хорошая девочка.
— Злая ты стала, Степашка, — мама обиженно поджимает губы и, медленно встав с шезлонга, направляется в дом, но у входа оглядывается. — Вот как с этим своим бандитом связалась, так совсем чужой стала.
Стефания подскакивает с места, хватает полотенце и тоже устремляется в дом, но притормаживает возле застывшей в тихой грусти мамы.
— Мы н-не чужие, мамуль, — говорит Стешка с утрированной нежностью и гладит её по плечу. — Мы всё ещё семья, несмотря на все твои старания. — И уже нам: — Ну что, мы на завтрак идём? Я к себе — п-переодеваться.
И упорхнула, оставив несчастную родительницу со стонущим сердцем и раненым мозгом.
— Какие ещё мои старания? — плаксиво лепечет мама. — Ну я же всё ради неё… Шу-ур…
И так у неё дрожат губки, что мне даже становится жаль нашу бедную Настю, а Инесса спешит её успокоить:
— Настюш, да не принимай близко к сердцу, девочка просто перенервничала…
— Бонжур, девчонки! — прогрохотало над нашими головами.
Мы дружно подпрыгнули и уставились на балкон второго этажа, где нарисовался пробудившийся Геныч — с голым торсом и в солнечных очках.
Всё забываю спросить у Стешки, снимает ли он свои тонированные фары хотя бы на ночь. Вообще, поразительный экземпляр — что в толстовке, что в смокинге или вовсе голый — один хрен, выглядит, как бандюга.
— С добрым утром, мой мальчик! — елейным голоском пропела Инесса.
— Всё недоброе ты уже проспал, кабан! — подала голос первая Скрипка, которая до сих пор так и не унесла свои телеса под крышу.
«Эксгибиционистка хренова!» — мысленно выругалась я, закипая от стыда и ярости, а Геныч, рассмотрев тёщу, аж очки сдвинул на нос.
— О-о, Анастаси, моё Вам почтение! Дамы, вы не поверите, но у меня открылось рентгеновское зрение. Вот что значит отлично выспался!
— Это тебе компенсация за т-тугоухость, — рявкнула возникшая за его спиной Стешка и утащила Геныча с балкона.
Мама под моим зверским взглядом тоже мгновенно исчезла в доме, а я едва удержалась, чтобы не рвануть за ней следом и не высказать всё, что рвётся с языка.
— Господи, дай мне терпения! — я откинулась в шезлонге и прикрыла рукой глаза.
— Алекса, милая, — проворковала Инесса, — постарайся расслабиться и начни уже получать удовольствие от этого дивного острова. Если ты всё время будешь пасти за мамой и блюсти её моральный облик, только вымотаешь и её, и себя. Настя — ещё молодая красивая женщина, но ей очень не хватает любви и внимания. Попробуй абстрагироваться от её выходок и позволь ей быть собой. Отпусти её, милая и, вот увидишь, — сразу всё наладится.
Ой ли⁈ Если её отпустить, то где потом искать?
А с другой стороны — за мамой и Стешка с Генычем могут присмотреть. И я всё же решила прислушаться к совету мудрой и опытной женщины. В конце концов, мама не впервые путешествует и до сих пор жива. Пусть развлекается, а я подумаю о себе. Может, и правда всё наладится?
Глава 19
Здравствуй, Дедушка Мороз
И… О, чудо — уже во время завтрака всё наладилось! У мамы!
Завтрак, надо сказать — так себе. Порадовали только фрукты и на удивление вкусный кофе. А маму порадовали новые знакомые.
— Ты куда это? — по привычке окликаю я её, когда вижу, как мама со своим подносом направляется в противоположную от нашего столика сторону.
— А меня мальчики пригласили присоединиться к ним, — с томной улыбкой поясняет она и летящей походкой стартует к двум зрелым мальчуганам, подающим ей из-за своего стола навигационные знаки.
— Так они же итальянцы… как они тебя пригласили? — растерянно бормочу ей вслед и, непрерывно оглядываясь, бреду к нашему столику, где Геныч и Стефания уже во всю общаются с соседями по-французски.
Один из французов смотрит на меня с неприкрытым мужским интересом. «Кстати, ничего такой мужчинка — блондинчик», — отмечаю я между прочим и продолжаю пасти за мамой. И Стешка тоже косит глазами в ту сторону.
— А кто это, Сань? — кивает она на мамину компанию. Как будто я могу знать!
— А что, сразу непонятно? Это очередные кандидаты в твои отцы.
— И в твои, между п-прочим, — хмыкает Стешка и совсем не выглядит обеспокоенной.
Конечно — теперь у неё есть Геныч и его мама, обожающая нашу рукодельную всезнайку, и совсем не блудная.
— Алекс, кушай, — Жоржик ободряюще мне улыбается. — Акуна матата!
— Му-гу, — я обречённо киваю. — За мою дурость расплата. И о чём я, овца, только думала?
— Ну, наверное, о своем — овечном?.. — гудит на ухо Геныч.
Придурок!
В следующий раз мы увидели маму только после обеда, когда она прибежала сменить купальник. Мы уже на поиски собрались, а она припорхала такая счастливая — в новой шляпке, новой тунике и с обгоревшим носом.
— Представляете, его зовут Анастасио! — с восторгом поделилась мама.
— Это судьба! — пророкотал Геныч с самым серьёзным видом.
— Да, он вдовец, и у него большой дом в Италии.