Алиса Перова – Неистовые. Меж трёх огней (страница 96)
— А кому он п-подходит — тебе? — ощетинилась я. — Где он г-грубый, когда он тебе нагрубил? А п-по поводу «страшный» — это т-только твоя субъективная оценка, и держи её п-при себе.
— Степаш, — всхлипнула мама, прижимая руки к груди, а в её расширившихся глазах заблестели слёзы.
И из меня будто воздух выпустили. Я шагнула к ней и крепко обняла.
— Прости, мам.
— Ты стала совсем, как твои сёстры, — горестно зашептала она. — Девочка моя любимая, ты же никогда не была злой, а я… ты же знаешь, что я только добра тебе желаю.
Знаю, конечно. И помню, что в отличие от моих сестёр, у меня всегда была любящая и ласковая мама. Жаль, она так и не поняла, что желать добра и делать добро — это совсем не одно и то же. Но мам не выбирают, и я люблю её такой, какая она есть.
У маминого подъезда я ещё долго сижу в машине, борясь со слезами и с диким желанием сорваться с места и помчаться к нему — к Генке. Чтобы попросить у него прощения за неадекватную маму, за бесцеремонную грубиянку Сашку, за своё поведение… И накричать на него за то, что он так легко сдался и уехал, не позволив мне прийти в себя, не дав времени разобраться в собственных чувствах и желаниях.
Значит, ему так проще — либо да, либо нет, и никакого компромисса.
А у меня так не получается, потому что нельзя быть счастливой, сделав несчастным другого. Да я понимаю, что если не я, то будет другая, третья, десятая… а Наташка всё равно останется в пролёте. И вспоминаю, как она плакала и обещала, что не станет мне мешать и всё равно будет меня любить, если вдруг…
Вот только её несчастные, полные слёз глаза умоляли совсем о другом. Она же любит Генку… как же сильно она его любит, что даже не замечает, как делает больно Стасу и как глупо и жалко выглядит она сама в своей навязчивости. Но могу ли я винить её за это?
А ещё я вдруг представила, что Генка неожиданно прозреет и ответит Наташке взаимностью. Сама знаю, что бред, но все же!.. И каково мне будет наблюдать их сладкую идиллию после того, что он со мной сделал?
Услышь меня сейчас Сашка, она бы по полу каталась от смеха. «Ох, и дурочка ты, Стешка, — потешалась бы она, — что ж такого он с тобой сотворил? Это же обычный флирт, ребёнок, и ни к чему не обязывающий поцелуй».
Да пошла она, специалистка! Не ей рассуждать об этом. А флиртовать я научилась ещё раньше, чем она — читать и писать. И опыта в поцелуях у меня побольше, чем у обеих сестёр вместе взятых.
А что сотворил со мной Генка? Да он одним разом стёр весь мой дурацкий опыт. Он оглушил, дезориентировал меня… он проник мне под кожу… он заразил меня собой!
И мне всё равно, как называется это чувство — вирус, влюблённость, безумие… я не знаю. Но мне так трудно с ним справляться, и так хочется плакать! И дышать тяжело… И вспоминать очень больно… И забыть никак не получается.
И сейчас я, как никогда, понимаю Наташку, потому что сумела влезть в её шкуру, и теперь точно знаю — я не смогла бы видеть их вместе с Генкой.
И я не понимаю, что мне делать!.. Все, кто мне дорог, не видят нас вместе… а я всё равно хочу к нему! И плевать мне на всех! Хочу быть с ним и пусть даже совсем недолго — неделю, ночь, час… но только вдвоём! Всё с ним хочу! А Генка… он мне совсем не помогает.
Глава 95 Гена
31 декабря
— Да вот он я! — оборачиваюсь на голос мамы.
— Сынок, — она смотрит на меня с удивлением и испугом. — Что у тебя тут горит?
— Горит? — я непонимающе озираюсь по сторонам, и только сейчас будто по щелчку включаются разом все рецепторы — где они раньше-то были? — Вот чёрт!
Кухня вся в дыму, дышать нечем, а моему фирменному пирогу — звездец! Это был «Пьяный персик» по моему собственному уникальному рецепту.
Быстро выключив духовку, я распахнул окно и развернулся к маме.
— Сорвалась презентация, — виновато улыбаюсь и развожу руками.
— Хорошо, что я вовремя в дом вернулась, — мама качает головой.
— А ты куда выходила-то с такой рукой? — возмущаюсь я. — Поскользнёшься, так тебе даже балансировать нечем.
— Генка, заканчивай со своей паранойей, ты уже всю улицу обезопасил, и захочешь — не поскользнёшься. Отца я проводить выходила, и заговорились с ним.
Ну надо же, заговорились они — батю теперь стало не так просто выпроводить. Уже третий час собирается отскочить по неотложным делам и всё никак не ускачет.
— Ох, — мама взмахивает рукой, — Генка, у меня ж мозги из-за тебя угорели, забыла, зачем зашла — там ведь тебя гости ждут!
Опережая логику, моё предательское воображение уже рисует зеленоглазую ароматную девочку, но я быстро стряхиваю бредовое видение и, больше не гадая и не спрашивая, торопливо покидаю кухню в поисках нежданных гостей. А обнаружив их в гостиной, расплываюсь в радостной улыбке. У меня сегодня две очаровательные гостьи!
— Как только я утвердилась в мысли, что на тебя можно положиться, ты едва не спалил дом, — поприветствовала меня Диана, а малышка Эйлен в её руках разулыбалась мне открытым ротиком, как родному, — вот кто мне по-настоящему рад!
— Бонжур, девчонки, — я подхожу ближе, целую протянутые ко мне крошечные ручонки и, забрав из рук Дианы маленького ангелочка, спрашиваю: — А можно я её раздену? А то жарко в доме…
— Девочки, пойдёмте ко мне в комнату, а то вы здесь угорите, — это уже подоспела мама и насмешливым взглядом указала мне на дверь.
И только сейчас я заметил отца, которого она только что проводила. Но он почему-то никуда не проводился, а застыл в дверном проёме, как монументальный истукан. Ну и физиономия у моего родителя — хочется за здравие помолиться. Он под гипнозом, что ль? Но, когда он двинулся с нами, я его притормозил и напомнил:
— Пап, ты вроде по делам торопился.
— А это кто? — отмер отец, таращась Дианке вслед. — Твоя, что ли? — и перевёл ошалевший взгляд на Эйлен, вцепившуюся в моё ухо: — А ребёнок?
— А ты тоже заметил, как мы похожи? — хохотнул я. — Нет, пап, расслабься, Эйлен не хочет признавать в тебе дедушку, да и мама её давно в счастливом браке, так что я, как… фанера над Парижем. А ты что, уже передумал уезжать?
— Я-а… ненадолго, — хмуро буркнул отец и пошёл…
— Пап, выход у нас правее, — сочувственно напомнил я и взглянул на Эйлен. — Ох, женщины, что вы с нами творите?! Тоже ведь скоро будешь поджаривать мозги и крушить сердца, да-а? — я пощекотал пальцем нежную щёчку. — Давай-ка, моя Звёздочка, мы с тобой сейчас разденемся и пойдём на экскурсию, таких хором ты ещё точно не видела. А какая у нас ё-олочка!
А в мамином будуаре творится невообразимое!
— Сыночек, спасибо, мой золотой! — расчувствовалась мама, перебирая нарядные коробочки и шуршащие пакетики. — Да зачем же столько? Дианочка, и Вам большое спасибо!..
И, пока моё удивление не перетекло в закономерный вопрос, наша непостижимая мадам Шеро поспешила пояснить:
— Ген, прости за самовольство, но ты так внезапно улетел к маме, что про свои подарки и не вспомнил, да тебе и не до них было. Так что мне пришлось поработать курьером. Надеюсь, я ничего не забыла?
Ну, разве что подарки, которые я покупал для мамы, и не только для неё… но, спешно покидая Париж, оставил их в замке. И, полагаю, что они до сих пор находятся там — в Ла-Шер. Наверное, и моя мама это тоже понимает, но сейчас это разве имеет значение?
Диана сделала то, о чём я даже не догадался её попросить. Потому что мне было не до всего — я был занят самоисцелением.
Ещё недавно за бурными страстями моих друзей я почти не замечал собственных проблем, да их как будто и не было вовсе, а мои короткие стремления ограничивались очередной победой на ринге. Мечты? Они, конечно были всегда, но их я тихонечко мечтал и придерживал до поры, продолжая жить одним днём. Мама здорова, денег хватает, член исправно работает — что ещё нужно молодому раздолбаю?
Но оказалось, что мне так много всего нужно, ведь мир за пределами моей привычной колеи полон новых возможностей и ощущений. И новых желаний. И мне понравилось открывать этот мир — учиться новому, стремиться к большему, побеждать свой страх. Я даже привык быть вдали от моих друзей, ведь скучать по ним, ждать встреч и копить впечатления оказалось тоже в кайф.
Мне вдруг захотелось и понравилось строить отношения с женщиной, с радостью возвращаться в наш общий дом и планировать совместное будущее. Нам действительно хорошо было вместе, и ведь всё могло получиться, мы же с Сонькой так похожи — будто из одного теста слеплены. И я был почти уверен, что нашёл свою женщину, а болезненные фантазии об ароматных нежных персиках неизбежно сошли бы на нет. Это ведь как в маминой оранжерее — глаз радует, пахнет приятно, но уход слишком сложный и деликатный — не для меня. И я не трогал, не ломал — просто вдыхал до головокружения и снова сбегал из теплицы на волю.
Вняв советам Гора и Дианы, я расширил свою зону комфорта и продолжал её расширять. А потом как-то разом всё… я ведь только разбег взял… и едва не рассыпался, врезавшись в первое препятствие. Слава Богу, с мамой всё обошлось, да и поддержка у меня оказалась мощная. Однако тряхнуло меня неслабо и, не успев очухаться, я рванул к своей Соньке — за успокоительным. И снова врезался со всей дури.
Это оказалось больно. И ведь не объяснишь никому, почему мы не вместе — ну не мог я рассказать пацанам. Потому и стал шифроваться. Ведь Сонька, хоть и дура, но не заслужила их ненависти. Да и жаль мне её по-человечески… я сам, что ль, не такой?