Алиса Перова – Неистовые. Меж трёх огней (страница 80)
— А куда это ты на каблуках двигаешь?
— Домой, милый! В дом, где меня никто не ждёт, и где шипит это жуткое отопительное чудовище, которое каждую минуту может рвануть.
— Не рванёт, — смеётся он. — Ты, главное, за температурой следи.
Мне хочется закричать, что это он должен следить за этой чёртовой температурой, что я до смерти боюсь этот пыхтящий котёл, что около дома снега навалило по самые уши, а я не трактор!.. Но я стискиваю зубы и молчу, потому что знаю, что потом буду сильно жалеть.
— Мугу, — мычу в трубку, а Генка как будто чувствует моё настроение.
— Сонечка, ну потерпи немного, а… мы потом покруче домик найдём, обещаю. Слушай, там же во дворе снега, небось, до хрена, да? Давай я Макса сейчас пришлю, он весь двор тебе расчистит, а хочешь, даже всю улицу.
— Не надо, — я уже смеюсь. — На дорогах такое творится, что он часа три будет к нам добираться. Ты лучше сам приезжай.
— Приеду, малыш, потерпи. К Новому году железобетонно буду! А ты пока строчи письмо Деду Морозу и проси, что хочешь, не стесняйся.
— Ты же не насовсем прилетишь…
— Ну, пара недель у нас точно будет, мне мой огнедышащий босс уже пообещала. А весной ко мне в Париж прилетишь. Сонька, это фантастика!
— Обещаешь?
— Да век родины не видать!
Верю. Конечно, я ему верю! Но как же долго до той фантастической парижской весны! И до Нового года ещё больше месяца…
Я сворачиваю на нашу улицу и замираю от восторга.
— Генка, ты бы видел, какая у нас улица — как в сказке! Знаешь, мне почему-то «Вечера на хуторе близ Диканьки» напомнило — снег искрится, домики в снежных шапках, а над трубой месяц висит. Я сейчас сфоткаю и вышлю.
— Давай, романтичная моя.
— Сейчас, повиси немного, — я отстраняю телефон от уха, включаю камеру и пытаюсь найти красивый кадр.
Вот — нашла! Немного приближаю… и сердце ёкает… И ещё приближаю… и, кажется, совсем перестаю дышать.
— Ген, я тебе перезвоню.
— Что случилось? — в его голосе слышится тревога.
— Нет, ничего… я перезвоню.
Он ещё что-то торопливо говорит, но я сбрасываю вызов.
А может, это не он — не Артём?
Притаившись в темноте, я выравниваю дыхание.
Да мало ли, кто решил пристроить свою тачку у наших ворот?.. И мало ли похожих чёрных машин?.. Может, она не чёрная, а тёмно-синяя. Да и что разберёшь с такого расстояния на тёмной улице?
Я очень хочу ошибиться! И почему-то боюсь, что ошиблась.
Слышу, как в кармане пиликает телефон — на карту упали деньги. Я зажмуриваюсь и до боли сжимаю кулаки.
Ох, Генка, ну почему ты так далеко?! Клянусь, что мне не нужны эти деньги! Да провалиться мне на этом месте, если я вру! Я правда без них обойдусь… даже готова заплатить ещё много раз по столько же, чтобы ты был сейчас рядом со мной, такой сильный и надёжный, как скала. С тобой мне ничего не страшно, только с тобой я жила полной жизнью — интересной и настоящей!.. И сейчас я хочу возвращаться в НАШ дом! К тебе!
Без тебя я разучилась готовить и не хочу вытирать пыль, мне грустно смотреть наши фильмы — я их совсем не смотрю. Мне некому демонстрировать своё новое бельё, я снимаю его, чтобы пописать или постирать — сама снимаю! А я хочу, чтобы это делал ты. Мне холодно в нашей постели, Генка… я так скучаю!
Прислонившись к чужому забору, я разглядываю наши совместные фотографии и улыбаюсь. Как же нам бесшабашно и здорово было вместе.
Телефон оживает в моих руках — опять Генка. Я не хочу его тревожить и отвечаю сразу. И сходу вру:
— Гена, не волнуйся, у меня всё хорошо, я просто думала, что каблук сломала.
— Каблук? — переспрашивает он недоверчиво.
— И не только. Я скучаю, Ген, и психую из-за каждой фигни. Не думала, что это скажу, но, похоже, у меня депрессия.
— Да брось, детка, это слово не про нас, — он взрывает мои барабанные перепонки. — А если уж на то пошло, то вся наша жизнь с самого рождения — это сплошная послеродовая депрессия, но только унылые мудаки рефлексируют и плывут, как говно по течению. А такие, как мы с тобой, трахают все проблемы и ищут новые, чтобы не скучать. Короче, это у них депрессия, а у нас непрерывная борьба. Я же прав?
— Как всегда, — я улыбаюсь. — Ты самый лучший, Генка!
— Так и я о чём! Мы с тобой оба лучшие, Сонь, мы ж с тобой похожи. Ты только там не шали без меня… ладно, малыш? Подожди немного, и я обещаю — у нас будет лучше всех. Летом будем с тобой на сноуборде кататься, а зимой — в море нырять и под пальмами задницы греть. Я же перспективный, Сонька, просто не все ещё об этом знают.
— Я знаю, Ген.
— Вот! Молодец! Знаешь, мне ведь тоже жаль, что меня нет рядом. Мы бы с тобой сейчас шашлык во дворе сотворили и снеговика с огромными яйцами. Но у нас всё впереди, Сонь, ты не грусти только. Всё будет в лучшем виде, а там, глядишь, мы и детей с тобой забацаем… да?
— Это предложение? — игриво уточняю.
— Пока нет, — с лёгкостью отрицает он, вызывая у меня смех. — Но! Это не шутки, а хорошие перспективы, к которым нужно стремиться вдвоём.
— Знаешь, мне иногда кажется, что дети — это совсем не моё.
— А это нормально, всем бездетным так кажется. И даже мне. Но мы ж с тобой пока и не торопимся, да? Какие наши годы!
Генка ещё долго говорит, смеётся, шутит и, как мощный и шумный аккумулятор, заряжает меня энергией. Рассказывает о французской деревне, о строгой мадам Шапокляк и о неприлично богатом наследнике. А потом, как всегда, вспоминает, что он выбился из расписания, и прощается на бегу, обещая очень скоро прилететь и затрахать меня до бесчувствия. Скорее бы.
Я прячу мобильник в карман и притопываю онемевшими от холода ногами. Как быть? Ещё не поздно развернуться и уехать домой — к маме. Она звонила, звала меня, говорила, что соскучилась. Кажется, и я тоже.
Взвесив все за и против, я направляюсь к дому — к нашему с Генкой дому. Заледенела, как сосулька, но стараюсь идти красиво и, как за спасательный круг, цепляюсь за Генкину улыбку, за его голос… за наши хорошие перспективы, к которым мы оба должны стремиться. И я уверена, что хочу стремиться именно с ним.
Уверена в этом, когда узнаю машину с московским номером…
Уверена, когда обнаруживаю рядом с калиткой кособокого тощего снеговика с зажатой красной розой в единственной нелепой конечности…
Уверена, когда наблюдаю, как открывается водительская дверь, хотя я знаю, кого сейчас увижу...
— Долго же ты гуляешь, Сонечка, — произносит Артём и идёт мне навстречу. — И всё-таки я тебя нашёл.
Он улыбается, делает последний шаг, подходя вплотную… и я уже ни в чём не уверена.
— И зачем ты меня искал? — спрашиваю, переживая в груди неистовый шторм, а все силы уходят на то, чтобы казаться беспристрастной.
— Чтобы увидеть…
— Увидел?
— Да, — усмехается и протягивает руку к моему лицу. — Увидел… и понял, что мне этого недостаточно.
Я смотрю, как медленно приближается лицо Артёма, и прикрываю глаза.
И лишь когда ощущаю на своих губах его дыхание, я упираюсь ладонями ему в грудь и отстраняюсь.
— Зато для меня этого слишком много.
Я отворачиваюсь и иду к калитке, стараясь не смотреть на уродливого снеговика с замёрзшей розой, и страшно боюсь, что Артём пойдёт за мной следом. И ещё сильнее боюсь, что услышу звук мотора. Но слышу, как поскрипывает снег под ногами Артёма, и мои непослушные пальцы с трудом удерживают ключ.
— Что, неужели даже на чай меня не пригласишь? — выдыхает он мне в затылок, отчего по голове, шее и плечам разбегаются мурашки.
— Я не принимаю гостей, — произношу сиплым шёпотом и почти вваливаюсь к себе во двор.
— А ты уверена, что не хочешь? — звучит очень двусмысленно и угрожающе, но Артём остаётся на месте.
Я уже ни в чём не уверена, и всё же меня хватает на то, чтобы распознать манипуляцию и захлопнуть калитку перед его носом.