Алиса Мак – За гранью Разлома (страница 24)

Когда Макс, убедившись в том, что успешно справился со всеми замками, подошёл к столу, Слава с Радой поглощали бутерброды так, будто один ещё не привык к тому, что больше не должен жить впроголодь, а другая буквально вчера покинула большую семью. Макс усмехнулся.

– Нам с Мишей оставьте, – попросил он и отправился мыть руки.

Около узкого зеркала, висящего над крохотной раковиной, красовалась простенькая печать-сушилка. Она чем-то отличалась от тех, к которым привык Чтец, но в тусклом свете настенного светильника разобрать мелкие детали было сложно. К тому же куда больше Макса сейчас интересовали другие печати.

Миша уже сидел за столом. Он встретил Макса приветливым взглядом и жестом предложил сесть рядом, но Чтец знал, что не сможет сейчас спокойно сидеть и слушать очередную байку Кота.

– Можно? – он кивнул в сторону руля.

– Конечно. Только положи вон тот плед на постель, хорошо?

Макс кивнул. Опущенные кресла занимали практически всё пространство в передней части автодома, но около педалей и руля всё ещё можно было сесть, спустив ноги вниз. Деревянная дощечка с пятью затейливыми печатями крепилась прямиком над спидометром. Здесь было светло, и Макс, склонившись над колдовскими знаками, почти забыл, как дышать.

Это было чудо. Настоящее произведение искусства, волшебство, магия – что угодно! Люди, сотворившие эти печати, были настоящими гениями, и Макс многое отдал бы за право встретиться хотя бы с одним из них.

На первый взгляд смысл печатей казался столь же очевидным, сколь неочевидным был принцип их работы. Множество мелких деталей требовало подробного изучения, и Макс вглядывался в них, следил за линиями, отмечал их особенности. Где-то они были толще, где-то – тоньше; Чтец замечал места, где рука мастера поворачивалась под причудливыми углами. Всё это имело значение, и Макс был готов поклясться, что за всю свою жизнь он встречал не более десяти подобных работ.

Сложные, трудно читаемые, но удивительно простые в использовании. Три из них меняли цвет внешней обшивки автодома: белый, светло-серый и камуфляжный, притом узор и цвет последнего каждый раз выстраивался заново с учётом нынешнего окружения. Такие печати считались редкостью, для их работы требовалось соблюдения огромного количества условий, но вот, они здесь.

Четвёртая печать освобождала автодому путь от растительности, пятая – от снега. Эти две заметно отличались от первых трёх и друг от друга.

– Откуда они у тебя? – обернувшись на Мишу, спросил Чтец, и тот, не потребовав уточнения, ответил:

– Дед Мирки помогал нам достать и обустроить автодом, он же написал для нас это.

Макс покосился в сторону зелёной занавески.

– Один человек? Я почти уверен, что их было три.

– Один. – Миша невесело усмехнулся. – Он сильно болел, скакало настроение, иногда месяцами не мог работать. У него где-то полгода ушло на это всё. Но дед был настоящим гением. – Слово «был» отдалось в голове Макса медным гулом. – У него каждая печать была уникальна, не похожа на другие, и он никогда не повторял свои работы.

– Его уже нет? – обречённо спросил Чтец, и Миша скорбно опустил голову.

– Умер в прошлом году.

– Это связано с… – Макс кивнул на зелёную занавеску, и Миша отрицательно покачал головой.

– Мирка пострадала раньше, но, конечно, смерть её деда сделала ещё хуже. Он был единственный Миркин родственник, и они были очень близки. Но дед хорошо умер, дома, во сне, не страдая.

Чтец вновь осмотрел печати, задержав взгляд на камуфляжной. Мира была права: такое не каталогизируешь. Она знала, о чём говорила, ведь её вырастил гениальный мастер, создававший невероятные шедевры. И всё же, когда она попала в беду, способной помочь ей печати не нашлось. Странная девушка вдруг стала понятнее, даже захотелось поговорить с ней, узнать больше о её деде и его невероятных творениях. Но не сейчас, утром. Быть может, она уже спит?

Мира наверняка спала, ведь она не подала ни единого признака жизни, пока они делили спальные места и готовились ко сну. Но ничего. Им предстояло провести вместе, пожалуй, не меньше месяца, а за это время он точно сможет её расспросить.

За прошедшие с потери книги недели привычка Макса просыпаться раз в полтора часа никуда не делась, хотя и заметно сбилась. Этой ночью он проснулся всего трижды, и каждое пробуждение сопровождалось неприятным осознанием: обновлять охранную печать больше не нужно. Её больше нет.

В четвёртый раз Макс проснулся, уловив движение той вечно тревожной частью своего сознания, что не знала покоя даже во сне и всегда была настороже. Краем глаза он успел заметить покачивание зелёной занавески, наверху послышался шорох, впрочем, сразу же стихший. Лучи раннего солнца пробивались в неплотно занавешенные окна, снаружи щебетали лесные птицы, а внутри пахло яичницей. На полу между спальными местами дрых Слава, поджав одну ногу и вытянув на всю длину вторую; в передней части автодома Миша аккуратно складывал постель.

Макс медленно сел, удивляясь непривычной лёгкости в голове. Он выспался так, как, пожалуй, не высыпался уже давно, и, ещё не поднявшись с постели, почувствовал голод. Переступив через Кота, Макс приветственно кивнул Мише и направился в ванную. Вернувшись, он обнаружил Бессмертного, возящегося с чайником. На столе стояли четыре пустые чашки и четыре тарелки с яичницей, рядом на отдельном блюдце лежали хлеб и сыр для кикиморы. Мира приготовила завтрак, и теперь он остывал. Почему? Зачем? Временно смиряясь с полным отсутствием понимания причин и мотивов действий спутницы Бессмертного, Макс громко объявил:

– Подъём!

Из-за занавески послышались возня, глухой удар и вскрик Рады. Держась за голову, растяпа-сестра выбралась наружу, кинула обиженный взгляд на низкий потолок её спального места и наступила на Кота. Охнув, Слава отшатнулся и стукнулся затылком о кровать Макса.

– Доброе утро, – тяжело вздохнув, проговорил Макс.

Как оказалось потом, беспокоиться о температуре завтрака не стоило.

– Смотри. – Миша показал другу одну из вплетённых в настенный узор печать. – Греет еду.

– Серьёзно?

– Ага.

Печать действительно грела еду. Она была странной: содержала в себе слишком много мелких деталей, существовала исключительно ради нагрева еды до определённой температуры и, учитывая её общую нагруженность, была сложна для применения.

– Ты можешь этим пользоваться? – Макс не был уверен, что сможет сам.

– Легче лёгкого. Попробуй.

– Попробую.

Получилось в самом деле легко. Слишком легко. Печать заслуживала детального изучения, и Макс поклялся себе обязательно заняться этим после завтрака.

Завтрак удался: яичница с хлебом и сыром показалась удивительно вкусной. Макс скинул бы это на голод, но вчерашние бутерброды, оставленные Мирой, тоже были вполне хороши для их простоты.

– Дай угадаю, Мира обменяла своё колдовство в обмен на способность готовить, – прочавкал Слава, собирая куском хлеба растёкшийся по тарелке желток.

– У неё всегда были золотые руки, – не скрывая гордости, ответил ему Миша.

Откинувшись на спинку дивана, Макс, как смог, вытянул ноги. Он чувствовал бодрость, сытость и приятное послевкусие, в голове было чисто и ясно. Рада и Кот собирали постели, Миша отправился мыть посуду. Под его ногами сновала кикимора.

– Она тебе не мешает? – поинтересовался Макс, и Миша, выключив воду, недоумённо осведомился:

– Кто?

– Кикимора.

Бессмертный опустил взгляд, как будто только сейчас заметив вьющуюся вокруг него нечисть.

– Да нет, не мешает, – удивлённо ответил охотник, а прибежавшая на слово «кикимора» Рада полезла с вопросами:

– Ночка что-то сделала не так?

Кикимора прижалась к её ноге, и Рада опустилась на корточки.

– Она хочет помочь, – сообщила новоявленная повязанная, – но не знает чем, потому что она грязная.

– Если хочет помочь, пусть не мешает, – посоветовал Макс, но Миша вновь повторил:

– Она не мешает.

Второй раз Ночка дала о себе знать, когда они собрались в задней части автодома, чтобы обсудить, что делать дальше.

– Нужно найти Раде место, – напомнил Макс.

– Я знаю много поселений, – серьёзно заверил Бессмертный. – Какого рода место мы ищем?

Как оказалось несколько минут спустя, поиски грозили затянуться. Ситуация оказалась куда хуже, чем Макс мог представить: Рада понятия не имела, чего, кроме возможности оставить себе кикимору, она хочет от нового дома.

– Чем бы ты хотела заниматься? – несколько растерянно спросил её Миша.

– Не знаю.

– Что тебе нравится делать?

– Э-э-э…

– Что ты вообще умеешь?

– Ну, если честно, ничего…

– А в школе что нравилось?

– Мне вообще школа не нравилась.

Именно тогда в повисшей неловкой тишине кикимора и оказалась между ними. Рада вгляделась в нечисть и вдруг заявила:

– Ночка благодарит за то, что ей позволили войти в дом хороших людей.