Алиса Ливанова – Прядильщица туманов (страница 2)

Толпа глухо зарычала. Страх перед голодом и мором быстро превращал добрых соседей в судей. Кто-то поднял с земли камень.

— Слушайте меня, смерды! — его голос ударил, как хлыст. — Я Ратибор из рода Волчьих, и слово моё — закон. Если кто хоть пальцем тронет эту девку или косо на неё посмотрит, будет иметь дело с моим клинком. Я прислан сюда не судить вас, а спасти. Но если увижу бунт — виселицы на окраине быстро вырастут.Ратибор мгновенно изменился. Исчез усталый путник — остался воин. Он сделал шаг вперед, закрывая Марицу собой. Мощная фигура в кольчуге загородила её от толпы, как каменная стена.

Он вытащил меч на ладонь — сталь хищно блеснула, отражая серые небеса. Толпа отшатнулась. Степан побледнел и спрятал руки за спину.

— Внучка, — позвал старик, что первый отозвался, обращаясь к Марице. — Веди гостя в пустующий терем на холме. Тот, что дед Гордей строил. Там крепкие стены, может, и духи его не тронут. Но помни, воевода: у нас тут свои законы. Ночью за порог не выходи, если жить хочешь.

— Идем, — тихо сказала она, коснувшись его локтя. — Тебе нужно поесть и раны осмотреть. Я видела, как ты за грудь держишься.

Марица чувствовала, как дрожит спина Ратибора под кожаным кафтаном. Он не боялся людей, но она видела, как он косится на лес, что подступал к самым огородам.

— Не рана это, Марица, — прохрипел он, так чтобы слышала только она. — Метка жжет. Словно под кожей живые угли ворочаются. Твоя деревня... она стоит на самом краю бездны.

Ратибор обернулся к ней. Его лицо было бледным, а зрачки расширены так, что почти скрыли серую радужку.

Они двинулись вверх по холму к старому терему. За их спинами хлопали ставни, а из церкви донесся протяжный, унылый звон колокола — били в набат, прося небо о дожде, которого не было уже два месяца.

Глава 3. Знак на левом плече

Путь к терему деда Гордея казался бесконечным. Ратибор шел впереди, ведя Бурана под уздцы, а Марица следовала чуть поодаль. У околицы она остановилась возле своей избы — приземистого, вросшего в землю сруба, над крышей которого вился сизый дымок.

— Подожди, воевода! — окликнула она его. — С лунницей одной я твою хворобу не уйму. В тереме шаром покати, ни соли, ни воска. Ступай на холм, обживайся, а я за притирками сбегаю да снеди какой соберу. Негоже гостю на пустой лавке сидеть.

Ратибор лишь хмуро кивнул, не оборачиваясь. Его плечо дергало так, что перед глазами плыли красные пятна, и спорить сил не оставалось.

Марица вернулась к терему, когда тени от леса уже начали вытягиваться в длинные черные пальцы. В руках она несла тяжелый узел: хлеб, завернутый в холстину, горшок с кашей, связку восковых свечей и заветную суму с травяными сборами, которую берегла пуще глаза.

Внутри терема пахло залежалой пылью и старой лиственницей. Ратибор уже успел скинуть переметные сумы на пол. Он сидел на дубовой лавке, тяжело дыша, и даже не зажег лучину. В сумерках его фигура казалась массивным изваянием из черного камня.

— Принесла? — голос его прозвучал хрипло, надтреснуто.

— Принесла, — Марица решительно прошла к столу, выкладывая свои припасы. — Ну-ка, не томи, воевода. Скидывай кафтан. Я еще в лесу приметила, как ты руку к сердцу прижимаешь. Это не от сабли след, так железо не болит.

— Ты, девка, больно смела. Знаешь ли, что за такие слова в палатах боярских плетьми потчуют?Ратибор вскинул голову. В его взгляде промелькнула искра привычного высокомерия, смешанная с мужским интересом.

— Здесь не палаты, — Марица подошла ближе, и запах полыни, исходивший от её одежды, окутал его. — И я не холопка твоя. Если хочешь дожить до зари и не метаться в горячке, раздевайся.

Воевода сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. Медленно, превозмогая явную боль, он начал расстегивать серебряные пуговицы кафтана, затем стащил через голову кольчугу. Под ней оказалась пропотевшая льняная рубаха, которую он тоже сбросил, оставшись нагим по пояс.

Марица невольно замерла, сжимая в руках баночку с мазью. Его тело было картой бесконечных войн: шрам от стрелы под ребром, след от бердыша на боку... Но на левом плече горело нечто иное.

Это не был шрам. Прямо в кожу была вживлена метка — черная, пульсирующая сеть тонких линий, напоминающая переплетенные корни мертвого дерева. От неё во все стороны расходились багровые нити воспаленных сосудов. Казалось, кожа вокруг метки обуглена невидимым огнем.

— Господи... — прошептала Марица, невольно потянувшись рукой, но тут же отдернула пальцы. — Это же проклятие Навье. Как ты с этим живешь?

— Молитвой да волей, — выдохнул Ратибор, закрывая глаза. — В столице патриарх сказал — это испытание веры. Мол, бесы метят тех, кто им страшен. А колдуны на площади кричали, что я сам с ними знаюсь. Вот и сослали в ваше захолустье, чтобы глаза не мозолил.

Марица коснулась его плеча. Кожа была горячей, как печной изразец. Ратибор вздрогнул, его мышцы под её ладонью перекатились тугими жгутами. Это прикосновение было странным: он привык к боли, привык к холодному металлу, но тепло женских рук, пахнущих живой травой, заставило его сердце сбиться с ритма.

— Твой патриарх в золоте ходит, а земли под ногами не слышит, — горько сказала она, начиная осторожно втирать мазь из живицы и зверобоя в воспаленную плоть. — Это не бесы, Ратибор. Это земля стонет через тебя. Ты — как громоотвод. Вся чернота, что в округе бродит, к твоей метке тянется.

— Ересь говоришь, — прохрипел он, но не отстранился. Напротив, он бессознательно подался навстречу её рукам. Боль под её пальцами начала тупеть, сменяясь странным, томительным жаром.

Он открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх. Марица стояла совсем близко, её дыхание щекотало его щеку. В полумраке терема её губы казались яркими, а в глазах отражалось пламя зажженной ею свечи.

— Ты не боишься меня, Марица? Люди говорят, я проклят. Что я приношу смерть.

Он перехватил её руку, остановив ладонь прямо над своим бьющимся сердцем.

— Смерть приносит тот, кто её ищет, — ответила она, не отводя взгляда. — А ты жизнь защищаешь, хоть и сам того боишься признать.

Она не вырвала руку. Её тонкие пальцы коснулись жестких волос на его груди, растирая мазь в потемневшие веревочки, разросшиеся от метки даже сюда. Ратибор почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Его вера была щитом, его меч — законом, но эта девушка была самой жизнью.

Внезапно снизу, из деревни, донесся протяжный, жуткий вой. Это не был волк. Звук был слишком высоким, дребезжащим. В ту же секунду свеча на столе мигнула и погасла.

— Началось... — прошептал он, нащупывая во тьме рукоять меча.Метка на плече Ратибора вспыхнула мертвенно-синим светом. Он вскрикнул, сгибаясь от боли.

— Не хватайся за сталь! Слушай меня, воевода: сейчас они будут звать тебя. Не отвечай. Кто бы ни пришел к дверям — молчи. Иначе метка выпьет тебя досуха.

Марица быстро прижала ладонь к его лбу. Она быстро достала из сумки мешочек с солью и начала сыпать её полосой по порогу, шепча древние слова защиты.

Глава 4. Морок за стеной

Тьма в тереме деда Гордея стала плотной, почти осязаемой. Единственная свеча, которую Марица затеплила на дубовом столе, горела неровно, выбрасывая в воздух тонкие струйки сизого дыма. Снаружи выло так, будто сотни голодных глоток одновременно вгрызались в бревна стен. Но страшнее воя была тишина, наступавшая в промежутках — в этой тишине слышались шаги. Тяжелые, размеренные, они обходили терем кругом, сминая сухую траву под самыми окнами.

— Не слушай, — прошептала Марица, опускаясь на колени рядом с ним.

Они сидели на полу внутри круга, очерченного смесью соли, истолченной кости и сухой полыни. Воздух внутри этого малого пространства казался чище, но за пределами невидимой черты тени удлинялись, принимая уродливые, текучие формы.

Ратибор сидел, обхватив колени руками. Его плечо, где под кожей пульсировала черная метка, дергалось в такт невидимым ударам. Пот градом катился по его лицу, затекая в глаза, но он не вытирал его — он завороженно смотрел на дверь, по которой кто-то снаружи осторожно скреб когтями.

— Ратибор... — вдруг донеслось из-за дубовых досок. Голос был тихим, женским, полным невыносимой тоски. — Сынок, открой. Холодно мне здесь, в сырой земле. Ветер кости сушит... Пусти погреться, кровинушка.

— Матушка? — хрипло выдохнул он, подаваясь грудью вперед, к самой черте круга.Воевода вздрогнул, его зрачки расширились, отражая гаснущее пламя свечи.

— Назад! — Марица железной хваткой вцепилась в его предплечье. — Не она это. Это — морок, шелуха навья. Она крадет голоса тех, кого ты любил, чтобы ты сам отодвинул засов. Смерть в дом позовешь!

— Трус! — гремело за стеной, и от этого звука задрожали оловянные плошки на полках. — Спрятался за бабью юбку? Выходи, встреть судьбу как воин. Или ты забыл, как клялся на кресте?

Снаружи голос изменился. Теперь это был мужской бас, суровый и властный — так звучал голос его отца, павшего в сече под Смоленском.

— Я должен выйти... Я не трус! — он попытался встать, но ноги не слушались его, подкашиваясь от могильного холода, который начал сочиться сквозь щели в полу.

Ратибор зарычал, его рука рванулась к мечу. Тяжелая сталь звякнула о камень пола, высекая искру.

Метка на его плече вспыхнула ядовитым синим светом. Ратибор охнул и повалился на бок, хватаясь за грудь. Лихорадка накрыла его мгновенно: зубы застучали, а кожа стала бледной, как свечной воск. Холод Нави выпивал из него жизнь, превращая кровь в лед.