Алиса Курцман – А. К. Глазунов (страница 23)

В конце вечера Глазунов тоже сказал небольшую речь. Он произнес ее тихим голосом, делая между фразами длинные паузы.

— В 1910 году ко мне явился банкир, барон Гинзбург, и говорит:

— Александр Константинович, что с вами будет на старости лет, когда вы уже не сможете давать уроки. Ведь авторских вы получаете очень мало, да и те постоянно раздаете бедным молодым музыкантам.

Я ему ответил:

— Мне хватает средств. Ведь мне нужно помогать только моей матери, а детей, о которых следовало бы заботиться, у меня нет.

— Нет, вы должны копить. Я внесу на ваш счет сто тысяч рублей при условии, что вы будете систематически добавлять к этой сумме из ваших доходов. Таким образом у вас образуются сбережения к старости.

— Спустя год банкир проверил счет, но оказалось, что на нем числилось лишь пятьдесят тысяч рублей. Тогда Гинзбург приехал ко мне, отчитал и снова добавил пятьдесят тысяч. Когда пришла революция, текущий счет мой был почти исчерпан. Гинзбург разорился и бежал из России, а я оказался богаче самого богатого банкира, потому что мое главное богатство — моих учеников — я никогда не потеряю.

В Париже Александр Константинович часто виделся со своими прежними друзьями. Однажды его пригласил к себе Шаляпин.

— Александр Константинович, Комическая опера ставит «Князя Игоря». Я хочу петь Галицкого и Кончака, но, знаете, что-то не совсем по голосу стал мне Кончак. Нельзя ли тут что-нибудь приспособить?

Они долго просидели над партитурой. Шаляпин, обычно вспыльчивый, резкий, привыкший всегда настаивать на своем, теперь, слушая Глазунова, безоговорочно принимал каждое его предложение. После работы он пригласил гостя к обеду.

— Сергей Васильевич тоже обещал быть.

Рахманинов пришел, со свойственной ему аккуратностью, точно в назначенное время и начал горячо расспрашивать о России. Федор Иванович слушал очень внимательно, интересуясь всеми подробностями.

— Вот вы собираетесь в Россию, а я... — сказал он, и лицо его стало меняться, приобретая с каждым движением мускулов все более скорбное выражение, — когда еще поеду, и поеду ли? Уж больно оброс я тут. Нужно подниматься, а семья и все прочее... Душа скорбит, от многого скорбит...

Глазунов встал.

— Друзья мои! Долг каждого русского сейчас — быть на родине. Но и здесь, за пределами ее, мы обязаны делать наше русское дело.

Шаляпин тоже поднялся с места. Теперь это был уже не подавленный, сломленный человек, а великий русский богатырь. Во всей его фигуре и липе угадывалось столько силы и мужественности, словно он хотел сказать: «Мы еще поборемся!»

— Я поднимаю свой тост, — сказал Федор Иванович,— за процветание моей родины, за всех тех, кто ведет Россию к свободной, как море, жизни.

— За родину, — повторил Рахманинов, и все чокнулись.

Первые годы за границей композитор еще писал музыку, пробуя себя в новых жанрах. Однажды сочинил даже квартет для саксофонов. Мыслями о родине был навеян струнный квартет. «Воспоминание о прошлом» называлась его первая часть и «Русский праздник» — последняя.

Александр Константинович выступал в печати со статьями о Глинке, Римском-Корсакове, Беляеве. Впервые за границей узнали из его статей о Д. Д. Шостаковиче. Композитор пророчески утверждал, что он будет одним из величайших музыкантов, когда-либо выходивших из России.

Где бы Глазунов ни жил, начинающие музыканты находили его, чтобы показать свои сочинения и услышать его мнение. Он никому не мог отказать.

Однажды в нью-йоркском отеле, где Александр Константинович остановился, к нему пришел его импресарио г. Юрок. С трудом пробравшись сквозь толпу музыкантов, которые жаждали видеть Глазунова, Юрок с возмущением набросился на композитора:

— Чего хотят эти люди?

— Чтобы я просмотрел их сочинения.

— Это невозможно, ведь вы устали, и вам надо отдохнуть!

— Что ж, хорошо, только позвольте мне повидать одного молодого человека с квартетом.

Однако на следующей неделе и через неделю тот же молодой человек с унылым выражением лица все еще был в зале отеля. Юрок удивлялся:

— Что он делает тут все время? Ведь вы больны!

— Этот юноша просил меня посмотреть его сочинение. Но музыка была так плоха, что я не решался сказать ему об этом и целиком переписал квартет. Теперь он совсем ничего. Даже хорош.

Здоровье Глазунова резко ухудшалось. Он начал чувствовать большую слабость и вынужден был отказаться от концертов. Жизнь стала однообразной и утомительной.

Уже в шесть часов утра приходил врач и начинались лечебные процедуры. То его заворачивали в мокрые простыни, то делали массаж.

Когда лечебные процедуры заканчивались, Александр Константинович уходил в Булонский лес, около которого жил. Сидя ясными летними вечерами на одной и той же любимой скамеечке, он подолгу любовался тем, как то вспыхивали, то гасли в лучах заходящего солнца праздничные поляны. И ему, как это часто случалось в России, сообщалось то спокойствие, которым была полна достигшая расцвета природа.

Александр Константинович давно уже мечтал о возвращении на родину, но Ольга Николаевна почему-то откладывала отъезд. Незаметно наступила осень. Дорожки леса покрылись мягким разноцветным ковром из опавших листьев. Он ходил, путаясь в них ногами, и вспоминал Озерковский сад и Шуваловский парк.

Слабость все возрастала. Глазунов уже не мог сам ходить и только сидел целыми днями у окна, а в руках незаметно тлела забытая сигара. «При долгой ходьбе я устаю, но и продолжительно сидеть не могу...» — писал композитор. А посадка в машину и высадка были, по его словам, «поистине болезненны и довольно постыдны».

Его любимый Булонский лес стал таким же грустным, как и он сам. Листьев на деревьях почти не было, и они напоминали ему перевернутые метлы. Ночью часто бывали заморозки, он догадывался об этом, глядя на влажные скамейки. Но к полудню становилось теплее, скамейки просыхали. Снега не было.

Он тосковал по снегу, по русской зиме, по родине и часто перебирал те короткие весточки, которые получал оттуда. Мысли о консерватории не оставляли его никогда. Александр Константинович писал подробные письма педагогам, интересовался всеми мелочами ее жизни, отвечал на задаваемые вопросы. А однажды вахтер консерватории получил от Глазунова поздравительную телеграмму и посылку ко дню рождения. Об этом событии вспоминали потом в Ленинграде очень долго.

Александр Константинович надеялся, что скоро поправится, и начал, наконец, решительно собираться в дорогу. Он послал письмо, в котором просил приготовить к его возвращению ленинградскую квартиру, и вскоре получил ответ с извещением о том, что в ней уже начали делать ремонт.

Однажды, когда Глазунов был уже в больнице, его снова посетил господин Юрок, недавно приехавший из России, и с воодушевлением рассказывал, что в Москве и Ленинграде готовятся торжественно отметить пятидесятилетний юбилей творческой деятельности композитора. Когда Александр Константинович услышал об этом, то его потускневшие глаза неожиданно засветились, а на побледневшем лице выступил румянец.

Юрок ушел счастливый. Ведь он смог доставить больному такую радость. Но через три часа получил известие о том, что Глазунова не стало.

Это случилось 21 марта 1936 года.

ЭПИЛОГ

Народ, вкусивший раз твой

нектар освященный,

Все ищет вновь упиться им...

Шло время. Оно, как всегда, подчиняло события своей неумолимой логике. В стремительном рождении нового проверялись и переоценивались старые ценности, отметалось не выдержавшее испытаний, а истинно прекрасное оставалось жить, переходя из поколения в поколение.

В жизни советских людей музыка Глазунова заняла прочное и почетное место.

К ней возвращались снова и снова, как к источнику силы и радости, как к верному другу, помогающему в трудную минуту. А споры ушли в прошлое и были забыты.

Творчество Глазунова стало привлекать внимание исследователей. Несколько статей о нем написал Асафьев. Теперь это были и вдумчивые изыскания, поасафьевски тонкие проникновения в музыку и стиль, вдохновленные глубоким уважением к мастерству и таланту композитора, и лиричнейшее воспоминание о годах юности, воспроизводящее «тихий» и вместе с тем человечнейший облик Александра Константиновича.

Музыка Глазунова неизменно звучала на концертах. Голованов, Полякин и Софроницкий были в числе наиболее ярких пропагандистов его творчества. В театрах с большим успехом шла «Раймонда», ставились и другие балеты композитора.

Светлая, радостная музыка Глазунова жила не только в годы мира. В тяжелые дни Великой Отечественной войны она часто звучала по радио. Одним из исполнителей ее был квартет, носящий имя замечательного русского художника.

Ансамбль был организован в 1919 году, и его члены появлялись всегда там, где были нужнее всего. В годы гражданской войны они выступали в нетопленных гимназиях, в холодных клубах. В антрактах артисты собирались у гигантского самовара, установленного у деревянных подмостков, — обогревать руки. Отправлялись на концерт в старой телеге без рессор, запряженной малорослым конем; на ней ставили старенькое кресло, предназначенное для Глазунова, а у его ног на соломе располагались тогда еще совсем юные музыканты.

В 1925 году они уже совершили первое заграничное турне по Германии и Франции. Отзывы печати были восторженными. «Никогда в жизни мы не слышали такого квартета!»; «Все квартеты Германии могли бы поучиться у этих артистов»; «Исполнение было таково, что очарованный слушатель оставался пригвожденным к своему месту», — отмечали рецензенты необычное поведение публики, которая на других концертах покидала зал задолго до окончания программы.