Алиса Клима – Вера (страница 59)
Воцарилось молчание. Прокурор не мог возразить логике Ларионова.
– А что? – промолвил лейтенант, опасавшийся повторения бунта и проблем с собственным начальством. – Это правильное решение. Виновный расстрельщик убит, и напавшие зэки тоже. Огонь открыли при оказании сопротивления. Как вы считаете, товарищ полковник?
Полковник сидел с напряженным выражением на лице, но на самом деле он нестерпимо хотел спать. Ему надоело это дело, и он был готов на все, лишь бы избавиться от ответственности и поскорее вернуться в Москву к жене и детям.
– Григорий Александрович, – протянул он, – я согласен. Но с условием…
Ларионов слушал его, чувствуя внутри напряжение и радость одновременно.
– Все это сугубо конфиденциально!
Ларионов ответил не сразу.
– Это в общих интересах. Главное, чтобы вы были довольны. Вы уложили сегодня более шестисот человек. Такие результаты устроят центр? – спросил он сухо.
Полковник налил водки и засмеялся.
– Сам товарищ Ежов такого бы не ожидал! Только, сволочи, шинель попортили.
Ларионову было сложно скрыть презрение к полковнику. Убив более полутысячи народу, он сожалел о попорченной шинели. Невольно Ларионов подумал: что была за женщина его мать, зачавшая, родившая и вскормившая такую мразь? И, должно быть, он ласковый муж и отец. Все это ему представлялось фантасмагорией, абсурдом, который он никогда не сможет ни переварить, ни понять, ни забыть. А гротескная фигура полковника со складками жира на затылке и низким лбом неандертальца сформировали в его представлении образ врага – да, именно такой образ восходил в результате бойни. Впервые врагом Ларионов увидел того, с кем был по одну сторону баррикад… Он подумал, сколько минут бы потребовалось, чтобы тройка поставила и его к стенке, узнай они его мысли…
– Я уверен, товарищ Ежов предоставит вам новую шинель, скорее всего, с новыми шевронами, – ровным тоном отметил Ларионов, что вызвало усталый смех тройки.
Ларионов добился желаемого результата, но окончательно успокоиться он сможет только тогда, когда тройка исчезнет за воротами лагпункта. Однако теперь он знал, что они в любой момент могут вернуться.
– А вы, товарищ Ларионов, любопытный человек, – вдруг сказал полковник.
Ларионов вопросительно приподнял брови.
– Я заметил, что вы хорошо тут все организовали, и дисциплина у вас, несмотря на казус, неплохая. Я бы рекомендовал вас начальником в большой лагерный комплекс – хоть бы в тот же Сиблаг, а потом, кто знает, может, и в Москву, – изрек полковник со значимым видом.
Ларионов выглядел задумчиво. Он знал, как скрывать свои чувства.
– Я бы пока повременил, – сказал он холодно. – Определенные граждане еще не в полной степени осознали вредность своего поведения для общества. Стоит над ними поработать, чтобы полностью удовлетворить цели, поставленные партией по части классовой борьбы.
Полковник покачал головой.
– Все бы были такими коммунистами, Григорий Александрович, – заметил он, и Ларионов знал, что полковник был столь же лицемерен в этот момент, сколь и он сам.
Ларионов всерьез стал задумываться над стратегией выхода из лагерной структуры. Но ему необходимо было решить несколько важных вопросов. Он не кривил душой, когда сказал полковнику, что еще не время. Он не хотел становиться начальником большого лагеря или какого-то бы то ни было лагпункта. Ему не меньше заключенных хотелось убраться отсюда. Он понимал, что излишнее промедление может быть рискованным, но также знал, что его судьба была сейчас здесь.
Полковник решил уехать утром. Ларионов распорядился определить всем спальные места. Когда тройка отошла ко сну, Ларионов начал обход бараков. Необходимо было захоронить тела убитых людей. Земля в декабре была уже промерзлой, и чтобы выкопать братскую могилу для шестисот человек, могло понадобиться несколько суток непрерывных костров. Ларионов определил заключенных, способных физически провести необходимые земляные работы. Их сняли с делянки. Жанне Рокотянской поручили за ночь напечатать десятки приказов и рапортов. К утру необходимо было подготовить все документы для завершения дела.
Трупы перенесли за конюшню, так как оставлять их на плацу было просто невозможно, а хранить где-то еще не было места. Заключенные быстро натянули брезент, чтобы тела не сильно заносило снегом. Людей приходилось штабелировать, так как даже на большой площадке за конюшней разместить шестьсот человек рядами оказалось невозможно; не было и столько брезента.
Другие заключенные уже в темноте в свете прожекторов чистили плац деревянными уборочными лопатами, снимая пласты окровавленного снега. Теплая кровь проникла в него местами на несколько сантиметров. Багряный снег был свален за ворота лагпункта. Кровь разных по цвету, полу и вероисповеданию людей смешалась в куче, ничто не мешало мертвым пребывать рядом в согласии и покое.
В бараках было еще тяжелее. Ларионов сначала пришел в мужской, где теперь появилось много свободных мест. Раненые были сгруппированы на нижних вагонках. Несколько женщин помогали делать перевязки. Бинтов не хватало, поэтому пришлось перевязывать разорванными тряпками. Женщины быстро понаделали бинтов из имевшихся белья и рубах, оставленных хозяевами, чьи тела теперь покоились на заднем дворе, уже окоченевшие, как мороженая рыба. Другие вещи быстро распределялись между оставшимися в живых заключенными. Всем распоряжались урки.
Затем Ларионов прошел в первый барак. Женщины более тщательно подошли к организации процедур по устранению постигшего их бедствия. Раненые были сгруппированы поближе к печке. Окровавленные тряпки полоскали в тазу с горячей водой. Вещи убитых заключенных сортировались под руководством Клавки. Ценные вещи с записками складывались отдельно и прятались от обыска, который мог произойти в любой момент. Другие бытовые принадлежности и одежда также распределялись Клавкой.
Лариса лежала на вагонке и дрожала. Рана ее сильно болела, но не была опасной. Балаян-Загурская, Ирина, Инесса Павловна, Урманова и монахини занимались ранеными и хозяйством, уцелевшие женщины приводили себя в порядок. В бараке слышался плач. Мать Ефимия ходила между рядов, не обращая внимания на вошедшего Ларионова, и молилась с лицом человека в глубоком трансе.
Ларионов окинул барак взглядом. Ирина поднялась ему навстречу.
– Все под контролем, раненые в порядке. Я думаю, никого больше не надо везти в Сухой овраг. Хотя завтра будет яснее. Мы уже расписали дежурство, – быстро говорила она. – Главное, чтобы ни у кого не начались нагноения ран. Йод закончился. Нужна ваша водка…
Ларионов не мог произнести ни слова. Он смотрел на нее, не в силах скрыть радости оттого, что она уцелела, восхищенный ее мужеством. Он кивал, и Ирина видела в его глазах и волнение, и радость, и горечь, и стыд за происшедшее.
– Их много? – тихо спросила она.
Ларионов кивнул. Их было слишком много.
Ирина опустила глаза. Он смотрел на нее с печалью. Что могла она теперь чувствовать к нему? Смертоубийство лишь увеличивало пропасть между ними. Но она вопреки его ожиданиям держалась с ним тепло.
Ларионов думал о том, как ей было страшно сегодня, и он не мог ее защитить. И думал о том, что она не сбежала. Не смогла. Это и радовало, и печалило. Ему хотелось сжать ее в объятиях и не выпускать. Но это было невозможно.
– Григорий Александрович, – решилась спросить она, – вы позволите заключенным проститься с друзьями?
Ларионов сел на вагонку, снял фуражку и расстегнул горловину гимнастерки.
– Присядь, – сказал он устало.
Ирина присела рядом с ним. Ларионов вздохнул.
– Я не знаю, как объяснить, – начал он, и она видела, что этот разговор стоил ему мучений. – Я не могу позволить всем прощаться, как на публичных похоронах. Если это дойдет до центра, может пострадать еще больше народу.
Последние слова он говорил совсем тихо.
– Ты не представляешь, что я пережил сегодня, услышав пальбу, – вдруг признался он. – Думал, я больше никогда не увижу…
Ларионов запнулся. Ирине показалось, что его душат слезы.
– Я не могу подвергнуть
Ирина молчала. Она знала, что он прав.
– Вы ни в чем не виноваты, – промолвила она. – И вас не за что упрекать в том, что произошло.
Ларионов поднял на нее глаза. Неужели она понимала его? Неужели не судила? Он некоторое время молчал.
– Но вот что я могу сделать, – сказал он. – Определите в Комитете трех представителей. Они будут участвовать в захоронении и в процессе сделают то, что следует. Я знаю, что людям это важно.
Ирина внимательно смотрела на него. Он сказал «трех». Это могло означать только одно: трех от каждой конфессии. Ирина чувствовала, что это было больше, чем он мог сделать для них. Она хотела осыпать его благодарностью, но не могла.
– Хорошо, – ответила она сдержанно. – Так будет лучше.
Ларионов посмотрел на нее с почтением. Тут он вдруг спохватился и стал искать по карманам записку Ирины, которую ему сунула Федосья. Он вынул клочок бумажки, развернул его и быстро прочел.
– Что это? – спросил Ларионов.
Ирина дерзко вырвала записку у него из рук и бросила в топку.
– Ничего, – взволнованно ответила она. – Пустяки.
– Что я должен был найти? – спросил он, и впервые за этот день на лице его промелькнула улыбка. – Я хочу знать, или я сам открою.