Алиса Клима – Вера (страница 23)

Шура вышла в кухню, где у печки сидел Ларионов и поправлял дрова кочергой. На печке бурлил большой чугунный котел, в котором Степанида принялась варить жаркое на вечер.

– Что ж ты от меня, как от чумной? – спросила Шура, покачиваясь и задевая Ларионова юбкой.

– Преувеличиваешь, – сказал он, усмехаясь.

Она опустилась возле него на колени.

– А ты посмотри на меня…

Ларионов повернул нехотя голову: грудь ее, раскрасневшаяся и красивая, была близко от него, и он чувствовал ее запах и жар.

– Что, не люба я тебе такая? Некрасивая? Нежеланная?

Ларионов подтолкнул полено в глубь печи.

– Ты для любого и красивая, и желанная, – заметил он спокойно.

– А я тебя сразу заприметила – ладного такого, молодого. Повлекло меня к тебе, – говорила она грудным голосом выученного соблазна.

Ларионов почувствовал, как в нем поднимается плотское, знакомое чувство, звериное и простое, какое столько раз возникало и бесследно исчезало потом, и он даже не мог вспомнить лица женщин, с которыми проводил ночи.

– Тебе лучше уйти, – сказал он нарочито холодно.

Вера не могла понять, куда подевался Ларионов. Она заглянула в кухню. Шура стояла на коленях возле него, пышущая жаром, сытная, смелая, а он хоть и был отстранен (Вера почувствовала), был не похож на себя: таким странным взглядом он смотрел на Шуру – плотоядным и вместе с тем пренебрежительным. В нем не было привычных для Веры нежности и теплоты, но было что-то другое – дикое, грубое, чужое. И ее, Шурочкин, взгляд был таким же. Они были теперь похожи на двух животных, которым не о чем было говорить, но которых сближало это звериное начало.

Вера тихо ушла. Она не хотела видеть Ларионова. Она дрожала, но изменения, которые происходили теперь с ней, воспитание ее собственного характера толкали ее на путь сопротивления. Упрямство и решительность ее натуры брали верх над смирением и печалью.

Вера чувствовала небывалый прилив сил, словно всему миру и себе она должна была доказать, что она сама по себе есть сокровище, и те, кто разменяет ее на фальшивку, недостойны быть причастными к ней. Она не могла еще зрело воспринимать происходящее. Она не могла понять, что не было ничего абсолютного в этом мире, кроме любви ее матери и Бога, и что каждую минуту отсылались человеку разные испытания для его совести и духа. Ей было сложно оценить поведение Ларионова, который, в сущности, ничего дурного не совершил. Но, будучи бескомпромиссной натурой, Вера почувствовала обиду уже оттого, что он позволил Шуре так говорить с ним, стоять перед ним на коленях и смотреть на него так, словно они были близки.

Вера вернулась на веранду и что-то шепнула Архипу, а тот подмигнул и подкрутил усы.

– Эх, ахтунг-ахтунг, баловница-чаровница! – закричал он и запрокинул стакан самогона, налитого Иванкой из «магазина».

Вера позвала Алешу и Машу наверх, а Алина Аркадьевна уже знала, что младшая дочь опять что-то выдумала. Она, озираясь, заметила, что Шура куда-то исчезла, и немного заволновалась.

Наверху у Веры в комнате дети открыли старый сундук, где хранились всякие ценные вещи, которые годами копились в течение дачной жизни. Там были и сарафаны, и маски, и рубахи разных цветов, и шапки, и шали, и много разных костюмов, которые шились Алиной Аркадьевной и Степанидой или собирались по округе у деревенских и соседей для домашних представлений.

Алеша нарядился в маковый сарафан, Вера завязала ему вокруг головы алую ленту и нарумянила щеки; Маша надела «матроску» и штаны-клеш, а Вера выбрала бывший Алешин костюм казака, который теперь ей был впору, а ему мал, с кавказскими сапогами и лихой папахой. Маше нарисовали длинные черные брови, а Вере – казачьи усы. Она была похожа на атамана и выглядела неотразимо.

В ней не раскрылись еще женственность и томность, как у Шурочки, но были страстность и жажда жизни, собственная необычная красота, исходящая от восторга Веры перед жизнью. Эта красота обладала решительной силой единения тела, ума и души.

Они сбежали вниз, а Архип сразу заиграл «Яблочко». Сначала вышел Алеша, изображая девушку, а Маша пошла танцевать вокруг, периодически заваливаясь от неумелого матлота.

Степанида забежала в кухню и окликнула Ларионова, сидевшего в одиночестве у печи и смотревшего завороженно на огонь:

– Григорий Саныч, сюда! Наши пляшут – черти, да и только!

Ларионов вышел в столовую и попал в самый разгар сценки.

Маша кружила и приседала, а Алеша принимал угловатые и неловкие позы, подражая женскому кокетству. Публика хохотала и хлопала, а Архип с папиросой в зубах прикрикивал:

– Эх, черти! Ахтунг-ахтунг! Наподдай!

Даже Подушкин оживился и, поправляя очки, завороженно смотрел на резвую молодежь, со всем азартом увлеченную танцем. И когда девушка, то есть Алеша, уже была покорена матросом, на сцене появился лихой казак – Вера. Они схлестнулись с матросом в искрометной жиге, и гармонь, казалось, надорвется и лопнет.

Степанида свистнула через пальцы так, что оглушила Зою Макаровну, уже изрядно веселую к тому времени, и подтолкнула Ларионова:

– Знай наших!

Ларионов не мог наглядеться на Веру. Ее нерв, страсть, с которой она отдавалась роли, и чувство настроения музыки настолько увлекали за собой, что он уже забыл о глупой выходке Шуры. Он чувствовал не только нежность к ней, но и гордость за нее. Он был счастлив с ней, и только она давала ему ощущение гармонии в этом бушующем мире.

Вера никогда не училась танцевать, это было внутри ее. Энергия, кипевшая в ней, направлялась на все, что она любила. И Ларионов думал о том, что всем этим он бы хотел обладать, он все яснее чувствовал, что желал обладать Верой.

С последними аккордами каждый принял свою позу. Вера – на одном колене впереди, матрос-Маша позади, подбоченившись, а Алеша – кокетливо подперев рукой щеку.

Вера видела восхищенный взгляд Ларионова и как он и Степанида свистнули через пальцы. И только в ней возникла снова нежность к нему, как она заметила насмешливое лицо Шурочки, прикованное к Ларионову немым призывом к разврату. Вера вспыхнула. Она видела раскисшего, влюбленного Подушкина, и что-то толкнуло Веру, помимо ее воли, что-то страшное и необъяснимое направило ее по пути, по которому в другой момент она бы не пошла. Это было зло, которое было порождено ревностью и теперь разрушало все вокруг, заглушив робкий голос милосердия.

Вера решительно подошла к Подушкину и взяла его за руку. Она позвала его наверх, а он покорно за ней последовал. Ларионов проводил их взглядом из-под лестницы, но Вера не хотела даже его замечать. Все решили, что Вера затеяла еще какое-то действо, и принялись обсуждать танец и хвалили Алешу, Машу и Архипа.

– Верочка, ты такое чудо! – бормотал Подушкин. – Куда мы идем?

Вера молчала и тащила его наверх, на чердак. На чердаке Вера, все еще в костюме казака, остановилась. Подспудно она понимала, что делала гадость, но зло уже запустило маховики жестокости, и Вера со всеми ее добротой и нежностью не могла противостоять ему.

Она скинула папаху, подняла глаза на Подушкина и, несколько поколебавшись, взяла его за руки. Подушкин выглядел жалко и озабоченно.

– Женя, – спросила она тихо, – я нравлюсь тебе?

Подушкин задрожал и засуетился.

– Верочка, как же можно спрашивать? Ты же знаешь, что я готов на все ради тебя, я…

– Поцелуй меня, – сказала решительно Вера.

Подушкин опустил глаза, потом снова посмотрел на Веру, в его глазах мерцали слезы, и он глупо улыбался и быстро моргал.

– Ты действительно этого желаешь?

– Да, это надо, – не помня себя, говорила Вера.

– Надо? – изумленно спросил Подушкин.

– Замолчи, Женя! – вскрикнула Вера. – Ты поцелуешь меня?!

Подушкин дрожащими руками взял ее лицо, как берут в руки наполненную до краев чашу, которую боятся расплескать и не знают, куда пристроить. Вера зажмурилась.

Внизу тем временем Алина Аркадьевна заметила долгое отсутствие дочери и Подушкина и в предчувствии неладного окликнула Степаниду:

– Стеша, поди позови Веру и Подушкина.

– Я схожу, – вдруг резко сказал Ларионов и, не дожидаясь позволения, стал подниматься по лестнице.

Алина Аркадьевна нутром чувствовала приближение новой драмы. Она сетовала на то, что Архип привел с собой Шуру, но в то же время понимала, что не могла уберечь детей от взросления. Ей вспомнилось, как она сама была в юности влюблена в знакомца семьи, старше ее на три года, и как сгорала от ревности, когда он оказывал внимание другим девицам, и как плакала и делала глупости и даже хотела спрыгнуть с крыши, но крыша оказалась горячей и она передумала, а потом забыла о своем намерении.

Ларионов взбежал по лестнице и, услышав возню на чердаке, быстро поднялся туда. Войдя в чердачную комнату, он увидел Подушкина, прижавшего лицо Веры к своим губам и лобызавшего ее. Очки его перекосились, локти были неуклюже расставлены в стороны.

– Верочка, я люблю вас, – бормотал он.

– Пусти, дурак! – крикнула Вера и оттолкнула его.

Подушкин, сам не свой, пытался найти выход с чердака и наткнулся на Ларионова, который даже не смотрел на него, а смотрел на Веру, утиравшую лицо, с размазанными черными усами, возбужденную и встревоженную.

– Не смотрите на меня! Не смейте! Не смейте! – закричала она и бросилась вниз в свою комнату.

Там она рыдала на кровати от обиды и омерзения, от любви, раздиравшей ей сердце, а главное, оттого, что совершила мерзость по отношению к Подушкину: использовала его для того, чтобы отомстить и унять свою ревность. Кроме гадости и горечи она ничего не чувствовала.