Алиса Клима – Вера (страница 17)

Но как только он вошел, Вера переменилась. Она вдруг бросилась к нему и взяла за руки.

– Простите меня! – вдруг залепетала она. – Григорий Александрович, я очень глупа! Вы сердитесь? И Подушкин сердится! Вы ненавидите меня теперь?

Ларионов не знал, как быть. Он волновался и терялся перед ней.

– Как можно ненавидеть вас, Верочка! – промолвил он немного измученно. Она так смотрела на него, что он снова начал краснеть от мысли, что не может не стремиться к ней. – Это я должен просить прощения. Я повел себя как дурак.

– Нет, молчите, – вдруг прошептала она, прикрыв ладошкой его губы. – Слушайте, что я скажу теперь.

Она затаила дыхание, а Ларионов чувствовал, что сам близок к потере сознания.

– Мне хорошо с вами, Григорий Александрович, – сказала она, проникая внутрь его существа своими влажными глазами.

Ларионов чувствовал, что почва таяла под ногами.

– Вера, я знаю, – сказал он, стараясь вернуть благоразумие. – Мне тоже. И очень…

Вера вдруг улыбнулась ему открытой и широкой улыбкой, той самой благодарной улыбкой, которой она его уже одаривала. И Ларионов подумал, что, наверное, Алина Аркадьевна была права – Вера была еще мало осознанной в чувствах. И самое для обоих опасное было то, что она не понимала степени его теперешнего искушения.

– Вера, – сказал Ларионов нежно, но потом запнулся от волнения и оттого, что не верил сам, что способен говорить о таком с ней.

– Скажите, я хочу, чтобы вы сказали!

Ларионов поперхнулся и вздохнул.

– Сядьте и выслушайте меня, только не перебивайте. Вы слишком нетерпеливы, хотя и мне терпение стало изменять за эти дни, – сказал он с усмешкой.

Вера не уловила его иронии, но она готова была делать все, что скажет Ларионов. Вера уселась на кровати с ногами, поджав их по-турецки, а Ларионов рядом с ней на краю.

– Вера… Вера, я никогда не чувствовал себя так глупо и беспомощно, – вдруг признался он. – Только выслушайте до конца… Ваша семья – благородная, прекрасная. Я никогда не знал таких отношений прежде, и для меня счастье и покой вашей семьи – превыше всего.

Он видел, как Вера стала волноваться. Что-то не то было в его словах – не то, чего она подспудно ждала. Ларионов и сам это чувствовал, потому что он тоже хотел бы сказать вовсе не это. Но он продолжал.

– Я не такой, как вы меня рисуете. Я не такой хороший и благородный. Я воевал, и на войне я убивал людей – много людей, таких как я, своих – русских, потому что они были по ту сторону, а я по эту, и уйду служить опять, и опять буду убивать, убивать…

Вера почувствовала нестерпимую жалость к этому человеку, который не понимал, как на самом деле он хорош и благороден. Она была уверена, что все мужчины пребывают в заблуждении. Их жажда отстаивать свои интересы, убивая, и была главным заблуждением!

Она придвинулась к нему и взяла его за руку, и Ларионов вдруг почувствовал все ее тепло, ее милосердие, которых он никогда не знал. Он прежде никому не говорил о сокровенном, о своих муках. И как такое могло приключиться, что исповедовался он этой девочке в ее спальне, в доме ее родителей?

– Вера, нас разделяет слишком многое, чтобы я мог даже предположить возможность видеть вас, – наконец вымолвил он, искренне веря в то, что говорил.

– Что же это, Григорий Александрович? – спросила Вера, разглядывая его руку с проступающими уже венами и мелкими шрамами.

Ларионов чувствовал, что начинает терять нить того, что пытается донести до Веры. Она вновь уводила его за собой, отметая своей силой его вымученные убеждения. Она вовлекала его в орбиту человеческой любви.

– Вера… Верочка, я старше вас, и намного. Через пару дней я ухожу снова служить. Так предначертано. Будут идти годы, пока вы будете взрослеть. В вашей жизни появятся новые люди. Это неизбежно.

Вера смотрела на него расширенными глазами.

– Григорий Александрович, вы говорите пустяки! Вы разве сами не знаете этого? Вы разве не знаете меня? Смотрите на меня! Смотрите!

Она заглянула в его лицо. Он был несчастен. Но, глядя в ее глаза, Ларионов не мог отделаться от мысли, что хочет верить всем ее увещеваниям про их истинное положение. Это было нелепо, но он находил крайне сложным ей противостоять.

– Я не должен был приезжать сюда, – вымолвил он с досадой.

– Но почему?! Ведь вам хорошо со мной! И мне, мне хорошо с вами рядом! Почему? Почему?! Ответьте!

Ларионов сжал ее запястье.

– Потому что я не умею быть счастливым и не смогу тебя сделать счастливой! Я не знаю, кто я, Вера! Не знаю, зачем я живу и делаю то, что делаю. Кем такой ничтожный человек может стать для тебя? Я сам не знаю, куда и зачем иду, как же я смогу вести за собой девушку с такой… такой душой? Я не смогу столько ждать! – вдруг, раздосадованный вконец, выпалил он.

Вера глотала каждое его слово и понимала, что чем больше слышит его, тем больше начинает понимать и любить его, и тем больше росло ее убеждение, что Ларионов заблуждается. Именно он сможет сделать ее счастливой.

– Не молчите, – тихо добавил он, переводя дух. – Когда вы смотрите так на меня, я чувствую себя беспомощным мальчишкой.

Вера никогда не была на таком близком расстоянии с мужчиной не из ее семьи, который бы еще и нравился ей и которому, как она чувствовала, нравилась она. Вера вдруг ощутила странное волнение и слабость во всем теле. Родной, но вместе с тем неузнанный, новый мужской запах, шедший от Ларионова, странно действовал на нее. Она не понимала своих ощущений, но следовала за ними с доверием.

Вера приблизилась к Ларионову так, что их глаза почти растворялись друг в друге: медленно, но уверенно, уже не дрожа как тростинка, а чувствуя совсем другое волнение, прежде не испытанное.

– Поцелуйте меня, – вдруг прошептала она: ее беспокойные глаза переходили с его губ на глаза, на нос, на лоб, снова на рот, словно стараясь вобрать его всего. – Я хочу поцеловать вас.

На секунду ей показалось, что на лице его изобразилось страдание и даже физическая боль, но уже в следующее мгновение она ощутила прикосновение его губ к своим – поначалу робкое, нежное, как крылышки бабочки, а потом нарастающее и более глубокое, как накаты волн. Вере показалось, что она снова теряет сознание, но в этот момент он крепко сжал ее в своих объятиях, умело и достаточно сильно, чтобы не дать ей рухнуть. Она чувствовала, как он держит ее затылок, а второй рукой сжимает одежду между лопаток. И она почувствовала, что начала тоже все сильнее отвечать ему поцелуем и сжимать его рубаху на спине.

– Вера! – Его вдруг отбросило от нее. Он вскочил и отошел к окну, шатаясь и поправляя сорочку поверх галифе.

Вера дернулась к нему, но он остановил ее.

– Сидите на месте! – приказал он. – Мне надо остыть.

Он долго стоял к ней боком у окна, а она не могла понять, что с ним творится.

– Это безумие… – прошептал он. – И знаете, что самое страшное?

Ларионов развернулся к ней, держа руки в карманах.

– Что? – спросила она недоуменно, но мягко и глухо, и он, как мужчина, уже видел то, что проснулось в ней. Невозможно было спутать ни с чем взгляд пробужденной женщины.

Ларионов растер лицо рукой.

– Что я желаю этого и не хочу останавливаться. Даже не это, – добавил он, глядя на нее нежно, – а то, что я счастлив с вами.

– Так не останавливайтесь! – воскликнула она.

– Вера, – оборвал ее Ларионов. – Этого больше не должно повторяться.

– Но отчего же? – спросила она капризно.

Ларионов казался очень раздосадованным.

– Оттого, что я – обычный человек! И может случиться непоправимое, чего я никогда себе не прощу.

Вера почувствовала, как у нее заколотилось сердце. Она прежде не говорила о любви, тем более так, как сейчас с ним. Все эти прежние флирт и признания школьных мальчишек и Подушкина были совсем не похожи на то, что происходило между ней и Ларионовым. С Ларионовым ее природные соки совсем иначе потекли по жилам. Вера узнала страсть.

Она смутилась, и он это заметил.

– Я говорю это вам потому, что вы доверяете мне. А не следовало бы, – сказал он сурово.

– Не следовало бы? – Глаза Веры увлажнились.

Ларионов подошел к ней, уже немного внутренне собравшись.

– Верочка, вы доверяете мне как человеку, и я благодарен вам за это и счастлив этим, – сказал он мягко. – Но не следует доверять мне всегда как мужчине, потому что я самому себе сейчас не доверяю. Я не могу трезво мыслить. Когда вы смотрите на меня, когда я вижу вас, я забываю о том, кто я и где. И я боюсь за вас… за нас.

– И как же с этим быть? – робко спросила Вера. – Ведь вы – все, что мне надо на этой земле… Ведь я знаю, что все хочу и могу сделать для вас. Вы не смотрите, что я мала. Ведь сердце мое уже давно умеет чувствовать.

Ларионов нахмурился. Он был уверен, что в этот момент решается что-то важное в его жизни, что от его слов и действий зависят его и ее судьба. Но страх сковывал его дух. Он не мог избавиться от мысли, что не знает, как быть счастливым и, следовательно, как сделать счастливой ее. Он представил долгие месяцы службы вдали от Москвы, от Веры и ее семьи, представил, как будет взрослеть она среди равных ей, таких как Подушкин, окруженная вниманием московской интеллигенции, достойных мужчин, в достатке и покое, в то время как он будет слоняться по гарнизонам: грязный, усталый, измученный убийствами людей. Но он ничего другого не знал и не умел делать. Так он думал тогда. Он сражался за великую идею и не мог просто осесть в Москве и жить жизнью «краснопольских».