Алиса Клима – Сухой овраг. Отречение (страница 2)
Потом Польку привели к Клавке, и всем стало ясно, что Полька убеждает Клавку, что надо что-то делать. Потом на сцене был показан процесс создания актового зала. Сцена заканчивалась просто. Артисты – семеро заключенных, среди которых и Клавка, и Полька, – стояли в ряд спиной к сцене, а потом по очереди развернулись, сложив слово «СПАСИБО» – у каждого в руке был лист с буквой.
С самого начала номера Ларионов почувствовал, как у него замерло сердце. Большинство заключенных в зале засмеялись уже на плакате «ШИЗО». Постепенно заулыбались и конвоиры, забывая, зачем пришли. На сценках перепалок между Ларионовым и Ириной, умело сыгранными Клавкой и Полькой, сам Ларионов поймал себя на улыбке. Он не ожидал такой ироничной, но при этом трогательной постановки, мастерски продуманной до мелочей. Пантомима лишала артистов необходимости говорить, что давало возможность каждому интерпретировать сцену по-своему. Клавка, одетая в мужской костюм, но без намека на униформу, могла быть кем угодно, но все понимали, что это был именно Ларионов. Плакаты с надписями не имели смысла без контекста сцен и были лишь несвязными словами.
Ларионов впервые совершенно явственно почувствовал, как служение людям наполняет сердце теплом и силой. Крошечные шаги в его заботе о народе вызвали огромную волну добра в нем же. Он не понимал, какова природа этого душевного движения, но чувство благодарности проникало уже в его существо, вызывая беспричинную радость. И он был в шаге от пропасти! Он мог загубить все одним махом, уехав в Москву.
Ирина, потрясенная, встретила артистов за кулисами, не в силах вымолвить ни слова. Женщины бросились обниматься, а Ирина раскраснелась от смущения и неожиданности. Она видела из-за кулис реакцию Ларионова, и как администрация беспрестанно оборачивалась на него и, заметив его благодушное отношение к постановке, тоже аплодировала в конце, правда, с неисправимо постными выражениями на лицах. Большинство из них не были свидетелями работы Комитета, и постановка, в принципе, предназначалась для проявления признательности Ларионову и Ирине, благодаря которым был создан актовый зал и происходило первое представление в лагере.
Далее по программе шел номер Губиной, который должен был идти первым, но из-за импровизации был сдвинут. Полька объявила его с особенным энтузиазмом. На сцену выбралась Губина в сопровождении Паздеева и Кузьмича. Ларионов потирал переносицу, чтобы скрыть улыбку.
– Граждане! – обратилась Губина, и в зале послышались смешки и кашель. – По просьбе администрации… коллектив администрации исполняет патриотическую песню для воспитания среди заключенных понимания… понимания значимости Социалистической Революции в борьбе мирового пролетариата с империализмом. Ура!
Заключенные отреагировали вяло, понимая, что всех сразу наказать не удастся. Кузьмич растянул гармошку баяна и подал знак начинать.
Некоторые заключенные с трудом сдерживали смех из страха наказания; кто-то слушал с грустью, вспоминая собственные революционные годы; кто-то испытывал негодование от цинизма, сокрытого для них в слове «свобода». Многих заключенных ожидали десятилетия жизни в лагерях, и даже если им прежде был свойственен патриотизм, теперь они считали себя обманутыми властью. Однако комизм Губиной и Паздеева под конец развеселил всех.
Во время этого номера Клавка переоделась к исполнению первой арии из «Аиды». Петь она собиралась а капелла, так как Кузьмич и его «оркестр» просто не могли реализовать такой сложный номер, и Инесса Павловна убедила всех, что использование инструментов Кузьмича заставит Верди «перевернуться в гробу».
Когда Клавка выплыла на сцену, в зале слышались гам и посвистывание. Короткие волосы ее были заколоты невидимкой у лба, что придало лицу внезапную женственность; синие глаза сияли от волнения. Клавке казалось, что с ней случился сон. Она качалась как в тумане и тяжело дышала.
– Клава, давай! – слышались крики из зала. – «Мурку» давай!
Клавка вдруг грохнулась на колени, и зал ухнул и затих. Ларионов вздрогнул от неожиданности. Ему было ясно, что она сделала это не нарочно, а от переполнивших ее чувств. Так она стояла какое-то время, и Инесса Павловна заволновалась.
Но потом Клавка подняла голову и запела. Сначала она пела дрожащим голосом, отчего ария звучала особенно драматично. Потом обрела спокойствие и уверенность, и звук стал нарастать, как волны, набегающие с прибоем на берег, – все смелее, все глубже.
Ларионов был потрясен, какой красоты был голос у Клавы Сердючко и как вообще она была хороша – эта вчерашняя оголтелая воровка с самокруткой в зубах. Она проживала каждое слово, и хотя знала лишь общий смысл либретто, пересказанный ей Инессой Павловной, чувствовала настроение музыки. Она была обворожительна. Многие стали всхлипывать, и по окончании номера зал снова взорвался аплодисментами.
Ирина, наблюдавшая из-за кулис, заметила, как во время исполнения арии Клавкой Грязлов поднялся с места и вышел. Он что-то шепнул Ларионову, и тот кивнул. Вскоре после него Анисья тоже поднялась с места и покинула зал. Она сидела на одном из последних рядов, и Ларионов не мог видеть ее. Ирина не придала значения этому совпадению. Она не знала, что через несколько минут Грязлов и Анисья встретились.
Анисья тихо подошла к конюшне и услышала там возню. Из ворот лился тусклый свет от масляной лампы. Она заглянула в щель и увидела Грязлова в полумраке, ногами ворошащего солому в деннике Шельмы. Затем он прошел к стогу и шуршал недолго там, но видеть его она уже не могла.
– Я пришла, – сказала нерешительно Анисья, подойдя к воротам конюшни.
Грязлова было видно в полумраке. Глаза его блестели, как у волка, глядящего из чащи ночью. Он молчал.
– Вы обещали помочь, – вымолвила она.
– Ты все еще рассчитываешь вернуть расположение майора? – спросил он, сложив тонкие губы в неприятной улыбке.
– Вы говорили, что можно что-то сделать.
– Кое-что можно. – Он неприятно усмехнулся.
Грязлов вышел из темноты и прошелся вокруг Анисьи.
– Будешь постукивать мне по делам майора, а я найду способ устранить Александрову.
Анисья немного съежилась.
– Узнаю, что болтаешь… – Он взял ее за шею и чуть сжал руку; Анисья дернулась.
– Ну что? Договорились, Анисья Михайловна?
Анисья почувствовала, что с ней происходит что-то страшное.
– Вы хотите ее убить? – еле слышно произнесла она.
– Не твоего ума дело, как я решу вопрос. Что, жалко подстилку своего майора стало? – Грязлов оскалился.
Анисья опустила глаза, лихорадочно думая, как теперь спастись.
– А за мои услуги будешь мне доплачивать, – добавил Грязлов и провел тыльной стороной ладони по ее плечу.
– Что это значит? – спросила она, сжимая шаль у шеи.
– Ты все понимаешь – не пионерка, – сказал он с усмешкой. – У нас мало времени. Ложись.
– Вы сошли с ума! – Анисья попятилась и затряслась от отвращения.
– Ложись! – рявкнул Грязлов и толкнул ее на стог сена.
Анисья упала на спину, ударилась головой о что-то твердое под соломой и не могла пошевелиться. Рана ее еще болела, и она поняла, что не сможет оказать сопротивление.
– Вы поможете?.. Вы не убьете ее? – только повторяла она сквозь слезы.
Грязлов гадливо расстегивал штаны и забирался уже на Анисью, дрожа от нетерпения.
– Помогу, – выдавил он сквозь зубы.
Он грубо сделал свое дело за несколько минут, быстро поднялся. Анисья с трудом села.
– Я не смогу тебе ничем помочь насчет Александровой, – сказал он наконец, глядя ей в глаза и поспешно оправляясь.
Анисья затряслась от рыданий.
– Заткнись.
– Вы обещали…
– Ничего я тебе не обещал, – отрезал Грязлов. – Что, под хвостом свербит? По майору соскучилась? Так я тебя буду так обхаживать, ты только скажи… О майоре забудь – он как на Александрову залез, тебя знать не хочет. У него теперь шлюха посвежее…
Он засмеялся. Анисья поднялась и накинулась на него. Грязлов ударил ее по лицу, и она снова упала.
– Сучка, – прошипел он.
– Грязный, жалкий червь! – вскричала Анисья. – Я лучше сдохну, чем с тобой буду. Ты мне омерзителен! Я все расскажу Ларионову!
Она плюнула в его сторону. Грязлов оставался спокоен, но она видела, как в глубине его глаз появилось то страшное выражение, которое она видела уже в его комнате.
– Ну что ж, – процедил он. – Попробуй.
Он погасил масляную лампу и резко исчез. Анисья сидела в стоге сена и покачивалась.
Глава 2
Зал разрывался от хохота: заключенные пели частушки. Ирина видела, как весело улыбался Ларионов, как до слез смеялась охра.