Алиса Холин – Одержимость мастера (страница 6)
На кнопку вызова лифта я нажала костяшкой указательного пальца. Кабина дернулась и замерла, но двери так и не открылись.
Стоило ожидать.
Что ж, очередное испытание на выносливость — подъем на тринадцатый этаж с полным саквояжем после пятичасового пути. Я шмыгнула носом, сжала покрепче костяную ручку саквояжа и, стараясь дышать через раз, начала суровое восхождение. Вытянутые колбой лампы встречались на лестничных пролетах через раз. Минуя третий погруженный во мрак пролет, попала ногой в выбоину на лестничном марше и едва не расшибла лоб.
Слезы заволокли глаза.
Стало обидно, и не столько за себя, сколько за тетю Ойле. Каждое новое жилище, куда ее с сынишкой переселяют социальные службы, вернее отдел попечительства над детьми-амфибиями, выглядит все обшарпаннее и страшнее. И чем только они руководствуются при «улучшении условий жизни и удовлетворении необходимых потребностей»? Исчерканные стены, выщербленные и стертые ступени словно созданы для того, чтобы по ночам привлекать шпану и бездомных. Я ухватилась за деревянные перила и тут же отдернула руку. На ладони остался след сажи.
Скрипнула зубами.
Все это мелочи!
Вот доберусь до кровати и усну, как спящая красавица, на сто лет — не меньше. И ни одна живая душа не сможет меня пробудить, пока сама не встану, если, конечно, сил хватит подняться.
Перехватила саквояж в левую руку и через не могу, почти не останавливаясь, добралась до тринадцатого этажа.
Подслеповатая лампочка над дверью отбрасывала тусклое пятно света на грязный потолок. Дверь тети Ойле сильно выделялась в общем антураже подъезда. Выложенная деревянными планками цвета темной соломы, она казалась верхом уюта на фоне отбитых и изрисованных стен и до жалкого перештопанных дверей. Я придавила подушечкой пальца звонок. За дверью послышались шаги, и меднокрылая ручка опустилась.
На пороге меня встретила тетушка Ойле, бледная, с заплаканными глазами, видно измученная бессонной ночью. Увидев меня, она порывисто вздохнула, прикрыла рот рукой, и из ее худого тела вырвались горькие сдавленные рыдания.
Мой саквояж с глухим стуком упал на пол.
— Мон, дорогая, — обнимая меня, заговорила тетя, когда немного успокоилась. — Если бы я только могла подобрать слова… Меня к ним не пустили. Я до сих пор не верю.
— Я была дома, — сказала я. В горле стоял ком. — Там никого, очень тихо.
Тетя прижала меня к себе крепче и на ухо прошептала:
— Запомни, девочка моя, твои родители были самыми порядочными и отважными людьми, что я знала. Ты всегда должна об этом помнить. — Тетушка Ойле отпустила меня и подхватила саквояж.
Слово «отважные» меня насторожило.
— Ты что-то знаешь? — спросила я вкрадчиво.
— Какое там. — Тетя Ойле закрыла за нами дверь. — Все так быстро случилось. Говорят, в мастерской нашли какие-то документы. Из-за них бедных Анджея и Боженочку… арестовали.
Тетушка щелкнула выключателем.
Тусклый свет лампы осветил узкую прихожую. Если бы мы были размером с тараканов, то прихожая была бы для нас идеальным спичечным коробком, настолько маленькой мне она показалась. В ее противоположном конце находилось еще две двери.
Я кое-как стащила болоньевый плащ — руки плохо слушались — и повесила его на вешалку, где висело пальто тети. Расшнуровала и стянула ботильоны. Тетушка занесла мой саквояж в комнату, что находилась левее, а потом направилась по коридорчику ко второй двери. Я за ней. В коридоре ситуация не лучше, пройти там можно было только друг за другом.
Мы попали на кухоньку с одним узким вытянутым окном. В стекло, покрытое пленкой черной пыли, ночной пейзаж не разглядеть. По краям разбитой деревянной рамы свисали несвежего вида плотные коричневые шторы. Источник света на кухне — две рабочие ламповые колбы из мутного стекла — едва освещал помещение. Неказистые светильники были приделаны к извилистым, рыжего цвета трубам парового отопления, которые петляли змейкой по голым кирпичным стенам.
У стены на газовой плите стоял огромный, полный до краев бак, в котором кипятилось белье. Напротив стол с разложенными принадлежностями для шитья. В центре кухни места хватит для двоих, и то если стоять плечом к плечу.
— Извини, не встретила тебя, — сказала тетушка Ойле с виноватой улыбкой, убирая со стола свое шитье.
— Что ты, я очень легко добралась, — соврала я.
Обманула, потому что знала: надолго отлучаться из дома тетушка боится из-за сына. Дин Дон — мальчик особенный, это только кажется, что он плавает сам по себе.
Однажды, пару лет назад, когда тети не было дома больше двух часов, он обнаружил ее «пропажу» и колотил в стенки аквариума так сильно, что, когда мать вернулась, весь аквариум был в трещинах. Пришлось экстренно эвакуировать мальчика в квартиру с целым аквариумом. С тех пор тетя работает только дома. До обеда выбегает в поисках заказов, а с полудня до самой ночи стирает белье и ремонтирует одежду.
Из подвесного шкафчика над кухонным столом Ойле достала две металлические кружки.
— Тетя, а какие документы нашли у родителей? — спросила я и упала на табуретку, вытянув ноги. Они болели так, что я почти перестала их ощущать, словно были не моими.
— Мон, если бы я знала. — Из латунного чайника тетя стала наливать в кружки горячую воду. — Ты голодная?
— Пока поднималась к тебе, думала, слона съем, а сейчас… я устала.
— Сейчас чаем напою. Спать будешь со мной. Я тебе уже постелила.
— Тетушка, — заговорила я, возвращаясь к своим мыслям, которые никак не выходили из головы. — Расскажи все, что тебе известно. Я должна знать.
Тетины большие впалые глаза округлились. Таким растерянным исхудавшее тетино лицо я прежде не видывала.
— Мало ли болтают. — Она поставила чайник на стол. — Книги нашли или записи, одни одно говорят, другие — другое. Поди разберись, что из этого правда.
Глава 8
Не понимаю я этих людей.
Наговаривать на родителей, не зная ни их самих, ни чем они занимались… Ну как так можно? В мастерской, кроме папиных железяк да наших поделок, никогда ничего не было. Наверняка полицейские, пока искали «доказательства», все разгромили — и нашу киселеварку со светящимися глазиками-лампочками, и робота-печь с руками-манипуляторами.
— А ты сама как думаешь? — спросила я.
Тетушка Ойле потерла виски.
Ей трудно давался этот разговор, но я должна была выяснить все детали. Сейчас вся моя жизнь зависит не от глобальных событий, а от этих самых мелочей, которые никак не хотят вылавливаться и укладываться в единую картину. Но когда я их все-таки обнаружу, буду надеяться, что над всеми теми, кто так жестоко перекроил мою жизнь, восторжествует справедливость и они получат по заслугам.
— Ну вот смотри, он роботов мастерил своих, а разве можно таким заниматься? Была у него лицензия?
Я вспомнила, как умоляла отца изобрести робота, который печет печенье из чего угодно. И папа сделал! В специальный контейнер мы загружали продукты, какие могли найти, а на выходе получали печенье не хуже фабричного. Мама отказывалась пустить чудо-прибор к себе на кухню, а вот мы с папой в мастерской какие только лакомства не готовили… и маму потом угощали, да и всех наших друзей тоже.
Я сглотнула.
Вдруг мои плечи сделались тяжелыми, словно к ним привязали гранитную плиту. Захотелось вернуться в прошлое и все изменить. Не нужны мне никакие роботы. Я хочу снова увидеть живыми папу и маму!
— Тетя, — прошептала я. — Выходит, родителей из-за меня казнили?
— Что ты несешь? — испугалась тетя.
— Разве нет? Папа же по моей просьбе изобретал роботов. — Я зажала обеими руками рот.
— Умом, девчонка, тронулась? — Тетушка поджала губы. — Иди вон лучше, пока чай остывает, с Дин Доном поздоровайся.
Я отрешенно кивнула и поплелась в сторону спальни, где жили тетушка со своим пятилетним сынишкой-русалкой. На душе стало совсем беспокойно. Неужели отца казнили за наши с ним игрушки? А маму-то за что? Если обошлось без суда, значит, доказательств у полиции предостаточно?
Казни в Северном Москинске происходили регулярно, что неудивительно с таким перенаселением и отвратительными условиями жизни. Но на тот свет отправлялись не только бандиты-отморозки. Жизненную энергию во время казни порой выкачивали из вполне добропорядочных граждан.
Тогда почему, забрав родителей, не тронули меня?
Мы прошли в тетину спальню, узкую и вытянутую комнату с одним окном, где стояла ее кровать. Большую часть пространства занимала стеклянная камера с подсветкой — высотой метра в четыре, она уходила в потолок и продолжалась уже на чердаке. Из-за осколка благотурина, вставленного в аквариум, вода имела красивый изумрудный цвет. На дне аквариума, на желтом песке, в окружении сонно проплывающих рыбок, безмятежно спал Дин Дон. Его золотистые волосы мерно колыхались в такт дыхания. Сквозь тонкую, полупрозрачную кожу просвечивали выступающие косточки. Кольцом свернутый хвост искрился бирюзой. Ручки зажаты в кулачки, но я знаю: растопырь он пальцы — между ними обозначится упругая перепонка. За год, что я провела в колледже, Дин Дон заметно подрос. В июле ему исполнится шесть.
Я уткнулась лбом в прохладную стенку аквариума.
— Не дождался, уснул, — послышался из-за спины тетин голос.