Алиса Гордеева – Забери моё сердце (страница 15)

– Как ластиком из башки стерли.

– Я даже догадываюсь, какого цвета глаза у этого ластика.

– Не в Асе дело, – покачал я головой.

– Заметь, Рыжий, я тебя за язык не тянул. – Леший загоготал на весь коридор.

Отчасти он был прав: ни минуты не проходило, чтобы я не думал о новенькой. Однако об уборке снега в Речном я забыл совсем по другой причине:

– У меня деда вчера на «скорой» увезли.

Камышов мигом перестал ржать.

– А че молчал? Как он?

– Нормально уже, но в больничке поваляться придется.

– Сердце?

– Панкреатит.

– Ясно. – Леший суетливо смахнул со лба челку. – Если Федору Григорьевичу помощь какая понадобится, только скажи: у отца связи везде – напряжет кого нужно.

– Да не, – отмахнулся я, – у деда все под контролем, сам знаешь. Но все равно спасибо!

Леха кивнул: переживал за старика. Как и Добрыня, за годы нашей дружбы успел привязаться к деду, как к родному.

– Нормально все будет. – Наплевав на правила, я следом запрыгнул на подоконник и треснул Камышова по плечу.

– Ты к нему сейчас? – Леха чекнул время на смартфоне. – Если подождешь минут десять, подброшу. Батя водителя дал, чтобы мы до Речного скатались. Через больницу проедем – не проблема.

– Нет, я обещал Гая забрать. У нас пока поживет.

– Бедные ваши соседи! – усмехнулся Леший. – Мне их уже жалко!

– Да ну, брось! – рассмеялся я. – Гай не такой уж и монстр!

– Ага, – ехидно процедил Камышов, – это ж чистый кайф – просыпаться по утрам под его бешеный лай и топот! А этот скулеж на Луну – полный аут!

– А я вижу, ты соскучился по нему?

– Да ни фига подобного! – Камышов заерзал на подоконнике. – И вообще, я больше кошечек люблю.

– Ну-ну! – Настала моя очередь ржать на всю раздевалку.

– Да я серьезно, – ухватившись за край подоконника, возразил Леший. – Вислоухие, там, бирманские, эгегейские – ну красота же!

– Эгегейские? – От смеха у меня на глазах проступили слезы. – Это какие? Которые вместо «мяу» «эге-гей» орут, когда жрать хотят?

– Че, нет таких? – вскинул брови Камышов.

– Тебе виднее. ты же у нас спец по кискам.

– Да иди ты, Рыжий! – задрав голову, рассмеялся Леха.

А мне и правда было пора: если хотел успеть на рейсовый автобус, медлить не стоило. Спрыгнув с подоконника, я вытянул из-под вещей Лешего свой пуховик и, не теряя ни минуты, начал одеваться.

– Мы с Митькой вдвоем, наверно, долго провозимся, – успокоившись, произнес Леший словно в пустоту.

– Я вообще не понимаю, на кой черт чистить там все от снега, если вы зимой в Речном не живете!

– А, – махнул рукой Лешка, – у матери творческий кризис: раньше она шопингом себя из ямы вытаскивала, а тут решила вдохновение черпать из единения с природой.

– В минус-то тридцать? – поежился я, натянув шапку.

– Да пусть делает, что хочет! Дорожки-крылечки мы ей почистим, а там уж сама решит. Я к тому, что, если получится вырваться, приезжай. Можешь со своим безумным Гаем, я не против.

– Поживем —увидим. – Кивнув Камышову, я поспешил к выходу из школы.

Время только-только перевалило за обед, а на улице было уже серо и неуютно. Небо затянулось морозной дымкой, а студеный ветер так и норовил разодрать в кровь щеки. Подняв воротник, я семимильными шагами добрался до остановки. Взглянул на часы – автобус до Александровки, где жил дед, должен был подъехать с минуты на минуту, но явно не спешил. Шмыгнув носом, я спрятал озябшие руки в карманы пуховика и, чтобы вконец не окоченеть, принялся неуклюже притопывать. Но, видимо, там, наверху, кто-то решил, что крещенских морозов и застрявшего где-то в пробках «пазика» слишком мало для меня, и послал на мою рыжую голову еще одну проблему.

– Илья? Лучинин? Ты? – с наигранным удивлением в голосе протянула Воронцова и уже в следующее мгновение расплылась в улыбке в полушаге от меня.

– Привет, – ляпнул я первое, что взбрело в голову, и устремил взгляд к проезжей части. Желания тратить свое тепло на пустую болтовню не было, но Настя всегда была до отрыжки настойчивой.

– А ты куда? Домой? – прочирикала она, выпустив мне в лицо облако пара (ладно, хоть с ароматом жвачки). – А я к подруге, она на Шаляпина живет. Ты вроде тоже, да?

Я кивнул, сухо так, без единой эмоции.

– Я в том районе всего один раз была, – развела она руками, а я спрятал улыбку за меховой опушкой воротника: Воронцова врала, как молилась, – искренне и от души. Еле сдержался, чтобы не напомнить Настене, как она добрую половину июля караулила меня возле подъезда, пока Родик не сжалился и не сообщил ей о моей смене в трудовом лагере.

– Ты же поможешь мне, Илюш? – Воронцова впилась острыми зубками в краешек нижней губы и робко опустила взгляд. – Проводишь меня, правда?

– Прости, Насть. – Я откашлялся в кулак и отвернулся: дешевые уловки Воронцовой разжигали внутри дикое раздражение.

– Позволишь мне заблудиться?

– Уверен, «Гугл» тебя спасет.

– А ты?

– А я в другую сторону еду.

– Куда?

И снова сладковатое облако бабл-гама ударило прямо в нос.

– В Речное, – соврал на ходу.

Сообщать Воронцовой о деде я не был готов: слишком личное. А тут обычное дело. Пропадать у Лешего на хате – любимое занятие богатырей. Об этом в школе знал каждый, как, впрочем, и о том, что к себе Камышов приглашал далеко не всех. Настя в число избранных никогда не входила.

Вот и сейчас она заметно сникла. Поджав губы, отступила на шаг и о чем-то задумалась, ковыряя снег носком сапога. Я же наконец смог свободно глотнуть морозного воздуха – чистого, без примеси Насти. Кайф! Для полного счастья не хватало только автобуса.

– Что в ней такого, чего нет во мне? – Голос Воронцовой был тихим, даже несмелым, но он так некстати нарушил тишину, что я невольно поморщился.

– Чего?

– У нее, к слову, парень есть.

– У кого? – равнодушно бросил я, заметив показавшийся вдали автобус.

– У Аси, разумеется. Я думала, ты знаешь.

– Знаю?

И все же Настя добилась своего: приковала к себе мое внимание. Я смотрел на нее, как неизлечимо больной на врача в надежде, что неверно расслышал диагноз.

– Он красивый… – Воронцова мечтательно вздохнула. – Ася вчера, пока отца ждала, все с ним чатилась, а потом мне фотку показала, где они вместе. Давно уже, года два, если я ничего не путаю.

Дьявол! – Никогда бы не подумал, что словами так легко можно поцарапать душу.

– Мой автобус, прости, – сдавленно произнес я и попытался обойти Настю, но она вцепилась мертвой хваткой в рукав моего пуховика.

– Не уезжай! Останься со мной.

– Да не могу я! Пусти! – Я дернул рукой, грубо, резко, и поспешил к остановившемуся у обочины «пазику».

– Она другого любит, а ты все равно в Речное едешь? – прилетело как кирпичом по затылку.