Алиса Чернышова – Три кота на чердаке, или служанка в проклятом доме (страница 16)

Вздыхаю, чуть веду хвостами — и обращаюсь в деву с соколиными крыльями и сайгачьими рогами. Хорошо кошачьего хвоста под юбкой не видно… Демон улыбается, потом фыркает — и тоже обращается. Сначала — в черную, бесформенную массу, которая истинный облик любого высшего, а потом…

Стою, смотрю на прекрасное лицо, черные вороньи крылья, оленьи рога, шакальи уши и и гибкий чёрный хвост — от ящерицы или змеи достался, видимо. И ворочается что-то в глубинах памяти, далекое, потерянное в вое ветров. Смотрю в его глаза, и отчего-то кажется, что мы не в этой черно-алой комнате, а среди храмовых колонн стоим, глядя друг на друга. "Это шанс", — слышу его взволнованный голос, — "Измениться, но выжить". И той мне становится чуть горько и смешно, она говорит: "Хорошо, я за тобой" — и лжёт, конечно: дожидается, пока тьма поглотит его фигуру, смотрит миг на клубящееся чернильное жерло портала, а после взлетает на вершину храма — поглядеть, как падают под ударами таранов и магии ворота. А на губах вертится имя, которое так и хочется крикнуть — ведь скоро оно будет навеки стерто с храмовых камней, заметено песком, предано забвению…

Машу головой, отгоняя наваждение, и снова оказываюсь в красно-черной комнате.

— Прости, — говорю, — Ты думаешь, что знал меня, но я совсем… не помню тебя, да и себя тоже. Я — один из степных духов, который призвали вольные в период своих, скажем, религиозных поисков. Потому не…

— Эй, — он поводит крыльями и улыбается — так знакомо, что хочется плакать, — Давай пока что оставим все, как есть? Работай у меня в доме, живи, как нравится, просто не улетай далеко.

— Как скажете, элле, — говорю легко, — Только вот что делать с Незрячим?

— Дай мне время обдумать это, — полыхает глазами демон, — Но он сам сказал — или мы, или они… Верно?

Глава 10

О демоноборцах

Отсюда мораль: что-то не соображу.

Стою, готовлю обед, перешучиваюсь с Лоркой, никого не трогаю. День — просто благость, в приоткрытое окно влетает запах прошедшего дождя и ветра с реки, подросшие и располневшие котята дожирают честно украденный окорок, где-то внизу играет Ноэль (она научилась с помощью звуков приманивать призраков и теперь силится научить их танцевать), а садовник пытается стричь деревья (с переменным успехом). Демон наш ушёл, с позволения сказать, на учёбу — чему его там обучать могут, даже воображать боюсь, но эльфы верят в высшее образование примерно так же рьяно, как и в высшее благо.

По кухне поплыл пряный запах — мясной пирог скоро надо будет вынимать из печи, что не может не радовать. Ноэль какую-то мелодию особенно щемящую завела, мне аж плясать захотелось…

— Вита Риа, — Акэль, вальяжно вошедший в кухню, виновато на меня поглядел, — Мне, право, неловко вас прерывать, но там хозяина того… изгонять пришли.

— Что, прости? Кто?! Белые псы? А почему кольца оцепления нет?

— Нет, там какие-то паломники, притом по виду — люди. Вы бы вышли, поговорили с ними что ли… А то не ровен час и правда попробуют изгнать, — да, задачка.

— Ладно, за пирогом проследи… Бонни, накинь платок! Я их откачивать не нанималась! Никакого покоя в собственном доме…

И вот иду я, значит, по аллейке, смотрю на собравшуюся перед воротами компанию: один стоит и вещает зело громко, остальные вокруг сгруппировались и внимают.

— …Путём медитаций и сложнейших упражнений я познал истину! — вещает это диво-дивное, в белую простынку облаченное, — Теперь я — Пророк, и мне ведомы все тайны подземные и надземные, ответы на все вопросы!

Вот со времён Эремии не люблю таких вот, просветлённых и познавших! Кошусь на Акэля, но тот отошёл, чтобы уговорить сирень постричься. И правда, с чего бы настоящему Пророку что-то кому-то доказывать? А вот его собрат по разуму продолжал вещать, да так прочувственно, что я вот чуть не прослезилась:

— Я услышал глас божий, и он послал меня…

— По интересному, видать, адресу, раз ты сюда припёрся! — вот не могла я смолчать, правда, — Что это за митинги у честных граждан под воротами?

— Голос бога в моей голове сказал, что тут живет великое зло!

— Ну и надел бы шапочку, чтобы голоса не мерещились! А нет, так я врача одного отличного знаю, только вот недавно с ним… хм… виделись. На раз от подобной напасти избавит!

— Ты кто вообще такая?

— Служанка в этом доме, вот кто.

— Вот и иди, двор мети, или чем там тебе подобные занимаются! Будет мне ещё какая-то необразованная потаскушка из вольных давать оскорбительные советы!

Бонни на два шага вперёд выступил — ой, не к добру — но не успел.

— Да как ты смеешь! — Акэль в гневе выступил вперёд, — Кто ты такой, чтобы судить других? Ты такой же Пророк, как я — куст жасмина!

Наш облаченный в шторку гость и его сторонники загоготали, чисто гуси на выпасе.

— Молчи, садовник, — затянула тощая девица, — Это все не твоего ума дело! Мы пришли изгонять великое зло.

— Для начала лично тебе не помешало бы по-человечески похоронить дедушку, которого ты придушила подушкой. Потом, так и быть, иди бороться со злом!

У неё аж цвет лица сменился — на светло-зелёный, а после — на трогательный синеватый. А Акэля уже понесло:

— А вашему Пророку не помешало бы проверить, кого именно он призвал говорить у себя в голове — это бросив-то на произвол судьбы предыдущих учеников. Впрямь думаешь, что это бог привёл тебя сюда? Впрямь полагаешь, что именно он нашёптывает тебе посреди ночи сказочки о убийствах, похоти и крови, о древних песках и забытых святилищах?

— Да что ты…

— Вы лжёте себе, прячетесь от того, насколько сами себе отвратительны, пришли искоренять тьму, потому что не желаете её признавать в себе, потому что слишком ленивы, чтобы что-то с ней сделать! Ты, — кивок на одного, — хочешь чувствовать себя особенным, посвященным в тайны бытия; тебе, — на второго, — кажется, что ваш Пророк любит тебя больше, чем когда-то папочка; ты, — перст указал на третьего, — пытаешься наполнить свою жизнь смыслом, но слишком ленив, чтобы самостоятельно его искать. Мои глаза видят ясно, правду про каждого из вас. Кто вы такие, чтобы кого-то здесь оскорблять?

Я, будучи некоторым образом умудрена общением с людьми религиозными, принялась ждать: кто же первым очухается и скажет неизбежное. Предсказуемо, это оказалась девица.

— Ложь, все до единого слова, — прошипела она, — Ты — один из тех, кому нравится сбивать с пути, выдавать себя за Пророка. Ты — то самое зло, которое нам надо уничтожить!

— Верно!

— Правильно!

— Убить его!

— Сжечь во славу Солнечного Бога!

Ребята начали окутываться удушающей, густо-отвратительной млечной белизной, не имеющей ничего общего со светом, испускаемым Солнечным Богом. Да, вполне предсказуемо — слабые маги, недостаточно одаренные для того, чтобы быть замеченными псами или университетом, но все ещё годящиеся для подспорья "Пророку".

— Внутрь! — я потянула было Акэля за собой, но тут деревья по обе стороны от аллеи со скрипом ожили. Бонни встал перед нами, частично перекрывая обзор, но даже так было видно: наших охотничков на нечисть надёжно спеленали.

— Первый садовник за две сотни лет, — сварливо сообщил один из дубов недовольным голосом, — Так мы вам его и отдали!

Кошусь на Акэля, тот, бедолага, хмурится, и в глазах боль, застарелая и горькая. А чему тут удивляться? Правда льётся из него, призвание тащит вперёд, и ничего не попишешь, тут никакая пафосная простынка не поможет: такие не отступаются от своей правды, потому что она и есть их суть. Жаль только, что люди не хотят знать того, что он может сказать им; они всегда предпочтут ей ложь — что они особенные, любимые, замечательные — у кого где чешется, как говорится.

— Что тут на этот раз происходит? — вопросил невесть откуда материалозовавшийся Мэрдо, сложив руки на груди.

— Элле, помогите! — завопила девица, которую мне уже хотелось освежевать, — Бог направил нас к вам, чтобы убить вашего садовника! Он — порождение тьмы!

— У-у-у, понятно, — хмыкнул Мэрдо, — Этот у нас да, всем порождениям порождение. Эй, исполняющий обязанности гласа свыше, не пора ли тебе проснуться?

Пророк, до того безуспешно пытавшийся сжечь державшие его ветви, вдруг задёргался и обмяк, будто марионетка с обрубленными ниточками. Ещё секунда — и вокруг поплыло мерзкое, подозрительно знакомое хихиканье.

— Ты ломаешь мне кайф, — пропищал вдруг тип в простыне мерзким голосочком, — Разве можно быть занудой? Я тащу тебе корм, стараюсь, а ты даже не даешь мне насладиться. Никакой фантазии!

Последователи одержимого разразились кучей — вне всяких сомнений, навозной, — воплей и ругательств. Мэрдо поморщился:

— Угомони свой зверинец и веди в дом.

Борцы со злом тут же замерли, глаза их остекленели, а потом загомонили на разные голоса.

— Ты…

— …вечно…

— …портишь…

— …веселье…

— …шеф!

Наш демон фыркнул и махнул рукой, приказывая деревьям отпустить — видимо, будущий ужин? Вспомнились тятины слова: "Нет в анамнезе колдуна худшего признака, чем ощущение "абсолютного познания истины" либо веры в подобное утверждение, чьими бы губами оно ни было высказано; если вдруг вас посетило чувство полной ясности — сожалею, но вас нужно спасать."

— Вот почему вас годы, перерождения и прошлый опыт ничему не учат? — возмущался Мэрдо, — Ну не хотят они знать правду, не хотят они её слышать, неужели так сложно понять? В остальном-то вы — неплохие ребята, умные, поговорить есть о чём, но это же просто мрак: оставишь на пять минут — его уже на казнь волокут.