Алиса Чернышова – Блог демона Шаакси, или адская работёнка (страница 57)

Я грустно смотрела на мутное стекло отражённого неба.

— Неужели небеса и впрямь погрязли в политике и бюрократии? Неужели я не замечала этого?

Ворон познания рассмеялся.

— Смотря что считать небесами. И потом, я всё же падший, — заметил он мягко. — Бывшим сотрудникам положено ворчать на руководство; демонам положено ненавидеть ангелов. Таков порядок вещей.

Я печально покачала головой.

— Я никогда не была вороном и не говорила с шаманами. Но сейчас я знаю, что ты не лгал.

— Не лгал, но рассказал, как водится, только свой взгляд… А никакой взгляд не передаёт общей картины. Никогда. Для меня небеса были такими; но, быть может, мне там с самого начала было просто не место. Этого я не могу знать.

Мы помолчали, глядя, как живёт внизу отражение, с умеренным успехом притворяясь реальным миром.

— Проблемы всё же начались, — сказал он после паузы. — Хотя, как водится, очень долго я не желал их ни замечать, ни признавать. Ну да, общее отношение к людям в нашем офисе оставалось стабильно плохим. Правилам следовать не желают, воле небес постоянно противоречат, всё это вот. Эй, не пора ли новый потоп? А может, уже Апокалипсис? Не? Ладно, ещё по кофейку. И кто там опять брынчит на арфе?.. Да, я и сам, работая в отделе Озарения и Вдохновения, с ностальгией вспоминал своих шаманов и задавался вопросом: вот как я верил, что все люди такие?! Эти люди… Ну, ты понимаешь. Опять же, многие мои подчинённые прилетали потускневшие, разуверившиеся, грустные. К чести их сказать, мало кто присоединялся к разговорам на тему “измельчал род человеческий” — я всегда хорошо выбирал сотрудников. Но и такое было. И не знаю, куда нас это могло завести, если бы однажды один из моих подчинённых не устроил мне скандал.

— Прямо скандал?

— С громом и молнией, представь себе! И ведь, что характерно, смелости хватило… Но дело даже не в этом, а в сути претензий. Среди всего прочего, например, звучало, что мы сидим безвылазно на своих небесах и забыли, что такое человеческая жизнь, в чём её сущность и ценность. Мол, форма нам заменила суть, и мы тут неведомо чем страдаем, постепенно из духов света превращаясь в неведомо что… Точнее, нас превращают. А мы и рады подчиниться.

— Ого.

— Да, обвинения были дерзкие. И, как мне в первый момент показалось, абсурдные. Одна проблема: правда. Иногда это очень неудобный дар — знать, когда тебе говорят правду. Бывает очень некомфортно, когда сам эту правду видеть не хотел бы.

Я понимающе кивнула, вспомнив свои впечатления от встречи с Пророком.

Правда редко бывает удобной.

— В общем, я тогда отослал своего сотрудника остыть, а себе дал время подумать. А потом вдруг случилось интересное: сотрудник пропал.

— Пропал?

— Был уничтожен.

— Козни демонов? Оружие древних богов? Человеческие культы?

— Оружие древних богов… Как минимум, именно так написал в отчёте твой почтенный шеф, Варифиэль.

Вон оно что.

— Я не думаю, что он врал…

— Мне не надо думать, я спросил его. Правда и ложь, помнишь? И Варифиэль лгал... Но это сейчас не важно. Важно то, что тот мой сотрудник развоплотился навсегда, растворился в вечности, стал светом. Мы живём в теории вечно, но только одну жизнь, так что я не мог даже позаботиться о его дальнейшем пути. Потому я не имел права закрывать глаза на его последнее волеизъявление. Я решил, быть посему: я спущусь вниз. Я буду рождён одним из узников ловушки. Я посмотрю на мир людей человеческими глазами. Я сам пойму, о чём та правда, которую мой сотрудник так хотел до меня донести… В тот же день я пришёл в шефу и попросил о командировке в человеческую жизнь длиной. Он согласился.

Я помедлила.

— Стоит ли мне спрашивать, как ты сумел оказаться на кругу перерождения?

— Нет, лучше не стоит, — усмехнулся ворон, — потому что, разумеется, официально ангел не может просто пойти и родиться человеком. Но мне повезло — с прошлым, с начальством и с командой. Я знал лазейки и был в достаточной мере психом, чтобы воспользоваться ими… А мой начальник был в достаточной мере великодушен, чтобы сделать вид, что ничего не замечает, и позволить мне самому решать.

Я медленно покачала головой. Не знаю, что по идее должен испытывать ангел, услышав такой рассказ, но я могла только одно — восхищаться.

И, возможно, немного завидовать. Смелости.

—... Я не стал мудрствовать лукаво, — говорил между тем ворон познания, — как я уже сказал, я хотел понять, потому играть надо было честно. Полумеры вроде "спустился я вниз, такой всесильный и неуязвимый, и посмотрел с высоты своего бессмертного совершенства, как оно там" тут не подходили. Потому я решил пойти классическим путём и прожить на одной из Земель тридцать лет и три года относительно обычным человеком, а потом вспомнить себя. Такое положение казалось оптимальным, да и давало возможность заодно глянуть изнутри на работу своего отдела. Спустя столько лет я всё ещё питал слабость к тем, другим людям, к которым являлся когда-то вороном, потому решил: посмотрю на этот мир глазами шамана. Узнаю, каково им живётся — теперь.

— И какой она вышла, эта жизнь?

Он усмехнулся и лёг на крышу, раскинув по холодному бетону свои припорошенные пеплом, но прекрасные перья. Мне подумалось вдруг, что ни у одного знакомого мне ангела я не видела настолько красивых крыльев.

— Это было… больно.

Исчерпывающий ответ.

Настолько, что мне самой стало больно — как стало бы, наверное, если быть беспомощным, вывернутым наружу, смертным, уязвимым. Человеческая жизнь, которую для меня соорудило это отражение, ещё не успела не то что забыться, но даже потускнеть в памяти. Потому я могла понять.

Это и правда больно.

Помедлив, я осторожно коснулась крыльев собрата своими, передавая поддержку, утешение и понимание. Он на миг прикрыл глаза, отвечая теплотой, горечью и благодарностью.

Близость, которую не подделаешь.

Когда меня пугали падением, предупреждали, что это, дескать, безумно больно. Я задаюсь вопросом: знали ли они вообще, о чём говорили? Мне вот после всего пережитого и услышанного слабо в это верилось.

Интересно, что почувствую я сама, когда вспомню свои человеческие жизни? Насколько больно это будет?

— Впрочем, это сладкая боль, — сказал вдруг он. — Это как внезапно после множества лет бесчувствия обрести чрезмерную чувствительность. Ко всему. А так… Это оказалось сладко, и горько, и обжигающе, и пронзительно хорошо, и кошмарно, и счастливо, и весело, и грустно, и страшно. Но, если подвести под этим какую-то черту, я могу со всей ответственностью сказать: это было больно.

Что же, осталось прояснить ещё один момент…

— Я верно понимаю, что биография падре вполне настоящая?

— Да, вполне. Все факты подлинны, это то, что я пережил на Земле. Строил карьеру певца, потому что ритм был моим единственным способом чувствовать себя живым; травил себя всякой мерзостью в надежде, как я теперь понимаю, утолить внутреннюю тоску по небесам, вспомнить, заполнить пустоту неиспользуемого дара, сбежать в пятое отражение — и сбежать от четвёртого отражения… Я искал небо, не находил, но продолжал отчаянно искать, готовый ради этого окунуться в любую мерзость, которую люди были готовы творить под религиозными предлогами; потом возненавидел Его за глухоту, отрёкся от Него и примкнул к поклонникам другой стороны… А потом я вспомнил.

Ох.

— Думаю, это было… непросто.

Он усмехнулся.

— О да, это очень хороший подбор слов. Непросто; настолько непросто, что я по сей день удивляюсь, как не спятил в тот момент. Как сейчас помню, что проснулся на тридцать третий свой день рождения — ещё не отошедший от дурмана, в котором тогда пребывал постоянно, в какой-то ночлежке, исписанной дикой мешаниной оккультных символов, окружённый тварями из четвёртого отражения и своими собратьями по несчастью… Весёлое было пробужденьице. Да и то, что последовало потом, тоже нельзя назвать скучным.

Да уж. Если честно, мне страшно и пытаться представлять, что он должен был испытать.

— Потом было много чего, — говорил мой собеседник между тем, — не стану пересказывать, да тебе и ни к чему знать. Скажу только, что всю ту жизнь потратил на попытки облегчить жизнь пленников четвёртого отражения. Нескольких талантливых шаманов — ну, тех, кто был рождён с соответствующим даром — даже сумел вызволить. Именно для того я создал этот Центр. А когда та жизнь кончилась, а вместе с ней и мой отпуск, я вдруг понял кое-что.

— Что не сможешь вернуться.

— Верно. И не пойми неправильно, я не могу сказать, что разочаровался в своих ребятах. Наоборот, верные себе, они делают, что могут — присылают вдохновения, и озарения, и жизненные силы, и чудесные исцеления. Верные слову нашего шефа, они одаривают людей не за какие-то особые заслуги, не в политических целях, не в обмен на молитвы, или дары, или определённую веру, или условную праведность — просто того, чьи просьбы услышаны, чей свет притянул, к кому привели дороги. Просто потому, что могут. Конечно, этого недостаточно, но тут ничего не поделаешь. Делать, что можешь — это всегда было и будет достойной позицией… Но я понял, что мне там больше не место.

Я понимающе кивнула.

— С твоим новым опытом ты просто не мог — там.

И я, наверное, тоже теперь не смогу. Как минимум, карать так точно.

Мне придётся просить Варифиэля об отставке, когда я вернусь.