Алиса Чернышова – Блог демона Шаакси, или адская работёнка (страница 54)

Хотя, если честно, местами это вообще не то чтобы шутка: персонал у нас меняется очень быстро.

И ещё быстрее происходит…

— Я не понимаю, — сказала Эли, которая пришла сюда работать месяц назад, горя волонтёрским энтузиазмом, — почему мы должны помогать таким, как она? Я понимаю, когда человеку действительно нужна помощь. Но эта… она могла бы работать, если бы хотела! А вместо этого она нажирается, как скотина, и снова тут всё заблюёт. А мне, между прочим, мыть! И сколько я ей предлагала лечение, и поддержку, сколько объясняла всё по поводу вреда алкоголизма — как об стенку горох!

Я сидела, стараясь не вслушиваться, и молча прикидывая, что давно не видела Марту-лестницу. Ну девушку, что постоянно падает с лестницы. И с чердака.

Она ломает руки, и рёбра, и на лице её появляются синяки… “Может, мне стоит вызвать кого надо? Я спрячу вас. И помогу. Только скажите!” “Нет, тогда меня депортируют. Кто виноват, что я такая неловкая, да?”.

Уговорить её пока не удалось.

Я думала о ней. И надеялась увидеть её ещё раз.

Хотя и знала, что увижу. Но по крайней мере, если она придёт ещё раз, это будет значить, что “лестница” не забил её до смерти.

Хэппи-энд по меркам нашего богоугодного заведения.

— Это ещё ничего, — говорил Пол, парень верующий и очень увлечённый нашим делом, — меня больше всего бесят эти понаехавшие. Ну чего вы тут сидите, а потом приходите, ещё и на жалость давите — наниматель не заплатил? Работать надо официально, чтобы платили! Не нарушай правил, и будет тебе счастье. Почему до людей не доходит такая простая истина?

— Понятно, что многие из них виноваты в своих проблемах, — отмахнулась Бекка. — Помните этого, который Редди? Профессор философии был! И что? Спятил окончательно, ушёл от мира, выбрал жизнь бомжа, сжёг собственные документы… По-хорошему, по нему психушка плачет. Даже не знаю, почему его не упекли туда, если честно.

— Хотели, — буркнул Пол. — Вроде бы его родня ищет, чтобы признать недееспособным и это всё. Но ты знаешь политику падре: наши посетители все равны, мы не знаем о них ничего, не сдаём никому, и всё вот это вот... Но это тупо, как по мне.

— Этот сброд надо сортировать, — сказала Эли. — И помогать только тем, кто этой самой помощи действительно заслуживает. Я не знаю, почему падре…

Я уронила чашку.

Прямо в стенку.

Чашка разлетелась множеством мелких осколков.

Плохая новость: кажется, я окончательно спятила.

Хорошая новость: наконец-то они заткнулись.

— А кому решать, — спросила я, — кто заслуживает помощи, а кто нет? Кто из вас будет принимать это решение? Кто из вас точно может определить достойных помощи, м?

Ответом мне была тишина.

— Ну ты и больная, — сказал Пол, выражая общую мысль. — Неужели не понятно, о чём мы говорим? Ты сама видишь это каждый день!

— Мне понятно, — и правда понятно, на самом деле.

— Если тебе их так жаль, то в ночлежке сегодня убираешь сама! — быстро добавила Эли.

— Договорились, — бросила я сухо, выходя в коридор.

А ведь эти тоже скоро сменятся.

При мне персонал менялся уже три раза.

Они однажды просто не выходят на работу, и всё.

“Они выгорают, — говорил по этому поводу падре, — в тот момент, когда окончательно перестают сочувствовать чужому горю. Никогда не слышала о падших ангелах? Тут все сотрудники такие, если хочешь знать. И ты тоже, без вариантов. И главный вопрос заключается в том, кто как глубоко падёт.”

Этот мне падре. И его своеобразное чувство юмора.

30

*

— Мы все — мертвы, — сказала Любве. — Почему этого никто не замечает?

Старый Борис, распространяющий на всю ночлежку совершенно непередаваемый аромат, согласно всхрапнул. Я старательно вдохнула через нос, продолжая упорно намывать пол.

Борис никогда не трезвел.

Когда-то он убил собственного друга в пьяной драке — то ли даму они не поделили, то ли взгляды на политику, то ли любимую команду… Из-за чего там ещё нынче принято устраивать пьяные драки? Так или иначе, всё зашло очень далеко. Дальше, чем кто-либо из них хотел.

Борис отсидел положенные ему годы в тюрьме, но пить не перестал. И возвращаться домой не пожелал. Наоборот, бродил по тёмным переулкам и пил так старательно, что чудо, что ещё жив.

— Он тоже мертвец, — сказала Любве. — Не смотри на него так, как будто он живой.

Я прикрыла глаза.

Терпение.

Она просто… специфичный человек. Ты сама такой станешь, если будешь обращать слишком много внимания на собственные сны…

“Опять эта сумасшедшая дрянь за своё, — зашептал тот самый голос. — Если ты вышвырнешь её, никто не узнает. Ей тут не место, если уж на то пошло! Всем станет проще, если она заткнётся. Выкинь на улицу — и забудь. Никто не узнает…”

Я поморщилась.

— Мы все — мертвецы, а сотрудники — демоны! — развивала свою мысль она. — Или ангелы… Я так и не разобралась. Вот ты кто такая?

“Нагруби ей, — зашептал тот самый голос. — Пошли, ударь. Они никому не пожалуются, ты знаешь. Они беспомощны. Им некому жаловаться…”

И вот именно в этот момент меня передёрнуло от отвращения.

Я определённо была не лучшим на свете человеком (и совсем никакущим ангелом, если вспомнить сны), но желание издеваться над зависимым и беспомощным всегда казалось мне самым отвратительным душевным порывом из возможных.

“Серьёзно, мать? У тебя злобный голос-допельгангер в голове, а ты о Любве что-то там говоришь? Это с таким-то бревном в глазу? Окстись!”

Я вздохнула и улыбнулась Любве.

Злость тут же прошла, будто была вовсе не моей.

— Я не знаю точно, ангел я или демон, — сказала я ей. — Но в данный момент я точно супергерой.

— Это какой? — заинтересовалась она.

Я приняла гордый вид и оправила воображаемый плащ.

— Я — человек-швабра, — сказала я. — Трепещи!

Любве рассмеялась.

— Я думаю, ты как раз ангел, — сказала она. — Те все, остальные, говорят, что я сумасшедшая. Но дело даже не в этом — я же, наверное, и правда слегка того, раз помню, как умирала… Но остальные сотрудники злобные, знаешь? То есть, очень быстро такими становятся. Делают вид, что нет, но я с десяти лет на улице, меня не обманешь. А ты другая. Я думаю, точно ангел. Вон, к тебе ещё и голуби постоянно прилетают. Видишь? Этот снова там.

Я повернулась.

Точно. Вечно забываю про эту тварь

"Он заразный. Не открывай. Он помоечный. Не впускай. Он просто городской паразит."

И правда, снова этот птиц прилетел — облезлый, нахохленный, как шар из перьев. Вечно торчит на подоконнике и смотрит на меня со значением. Иногда даже стучит в окно, но я не открываю. А вдруг он чем-то болен? У нас тут не место для животных, тут хоть бы с людьми как-то разобраться.

— Я не вижу у него в клюве никаких веток, — сказала я. — Так что не считается.

Некоторое время мы провели в благословенной тишине, изредка нарушаемой похрапываниями Бориса.

Потом Любве заговорила.

— Ты тоже думаешь, что я сумасшедшая?

Вот же вопрос.

Любве была… Скажем, жизнь оказалась не особенно ласкова к ней: родители-психи, побег из нескольких подряд колоний для подростков, все сопутствующие уличной жизни прелести, которые не так трудно вообразить… Любве было не больше двадцати пяти, но она выглядела на сорок.